Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

2.3.-3

Метгетен, Восточная Пруссия

15 — 29 января 1945 года

 

Вольф явился в её тюрьму под вечер, когда за оконными решётками угасло тусклое морозно-розоватое сияние, а единственная в большой подвальной комнате лампа словно набралась сил и немного разогнала темноту по углам.

Эсэсовец был изрядно выпивши и к тому же — от скверного пойла или по какой другой причине — болезненно морщился, растирая глаза и виски, однако был полон пьяной решимости выполнить недавнее обещание.

— Чёрт, башка трещит, — досадовал он, неуверенными взмахами широченной ладони разгоняя неверное сумеречное освещение. — Эй, ты где? Ну-ка иди сюда. Трахать тебя не буду. В другой раз. А сегодня ртом поработаешь.

Дана застыла у стены в самом тёмном углу, её трясло. «Если схватит, — скакало где-то на рубежах опустевшего сознания, — глаза ему выцарапать. Пальцы пооткусывать. Главное только, чтобы по голове не ударил...»

— А-а, вот ты где! — Вольф, глупо ухмыляясь, не спеша двинулся к ней.

Дана, выждав момент, вскочила на топчан и перебежала влево, под окно, едва увернувшись от лапищи эсэсовца, а затем — припустила по диагонали в противоположный угол, где стояло ведро.

— Побегать вздумала? Это я люблю. Но не сейчас. Я блевану, если ты меня гонять будешь. — Вольф, кривясь и вполголоса ругаясь сквозь зубы, достал из кобуры «парабеллум». — Иди сюда. Плохого не сделаю. Отработаешь — и свободна. А будешь бегать... — Он навёл на неё оружие; рука его дрожала. — Бегалки твои тебе прострелю! Обе!

Дана не выдержала и метнулась в сторону, опрокинув пустое ведро. Выстрел был одуряюще-оглушительным и звук его, казалось, ударил прямо в голову, чуть не расколов череп, — а сноп искр, что высекла из каменного пола чиркнувшая где-то совсем рядом пуля, и ещё проволочно-тонкий звон в опустившейся следом тишине на мгновение почти лишили Дану рассудка. Эсэсовец, покачиваясь, пальнул снова. Дана не закричала даже тогда — хотя каменные осколки поранили ей щёку. Теперь уши словно бы заложило ватой, а со зрением произошло что-то странное. Воздух вдруг раздробился на грани, переместился прозрачными глыбами. Будто кто-то расколол и теперь вновь собирал из кусков огромное зеркало. Почти ничего не видя за этой хрустальной мозаикой, Дана рванулась вперёд.

Стена мгновенно выросла перед ней, и Дана упала, налетев на грубую каменную кладку. Дрожа, обернулась. Кажется, больше не стреляли. Дверь наверху длинной крутой лестницы была распахнута: в подвал спускались гестаповец Шрамм и второй охранник, Юстин, и под градом их ругани совершенно пьяный Вольф тщился вытянуться по стойке смирно. Медленно приходя в себя, Дана начала разбирать отдельные слова.

— Кто позволил... я спрашиваю! Такой ценный работник... ну а ты, мешок с дерьмом...

Юстин поднял Дану, по-прежнему дрожавшую, с окровавленной щекой, и молча вывел из подвала наверх, через тёмный коридор, в какую-то комнату с ободранными стенами и старой мебелью, где на единственном окне тоже была решётка, но успокаивающе пахло рассохшимся деревом, а не сырым камнем, и дышалось куда легче.

Так началась её жизнь на новом месте — жизнь в заточении, но относительно спокойная и сытая. Вольф больше не появлялся, вместо него еду Дане приносила Либуша, женщина средних лет, вроде прислуги — беженка с приграничных земель, ещё в октябре занятых Красной Армией, а затем вновь отвоёванных немцами. Она Дану жалела, звала её «Maus» — «детонька» — и нередко развлекала разговорами — в постоянной тишине и одиночестве всё было развлечением. Вот только рассказы Либуши о русских Дане не нравились, и она всякий раз просила женщину замолчать. Но та, несколько малахольная, всякий раз забывала о её просьбах и спустя некоторое время снова заводила свой монолог о красноармейцах — длинный, с бесконечным перечнем того, какие вещи у неё забрали, а какие сожгли вместе с домом, и какую растительность попортили в огороде. Дане не хотелось в подобное верить. Ей думалось, что русские (которых она взрослой никогда толком не видела) должны быть справедливее и великодушнее ненавистных немцев. С какой стати? Она и сама не знала — но отчего-то, вопреки гласу рассудка, вопреки лагерному опыту, исполосовавшему шрамами её душу, как была исполосована плетями надсмотрщиков её спина, научившему никому не доверять и ни во что не верить, Дана ожидала, что сразу почувствует родственную связь с людьми, говорящим на языке из её детства. «Родичи» — вот такое слово всплыло в её сознании из-под напластований чужих языков, немецкого и чешского, из неких почти недоступных глубин. Родичи должны быть лучше прочих.

А Либуша говорила страшные, омерзительные, тошнотворные вещи. Утверждала, будто русские грабят, всё разносят вдребезги, насилуют даже детей и старух. «Да ладно вам, перестаньте, это что-то из пропаганды наци», — возражала Дана. Часто ей казалось, что из-за многих лишений Либуша просто повредилась рассудком, и реальность смешалась в её сознании с потайными страхами и пропагандистскими небылицами. Женщина в ответ на сердитые возражения только вздыхала: «Ну, Бог тебя храни, детонька».

Чтобы попасть в ванную комнату, совмещённую с уборной, надо было стучать в дверь, пока не являлся Юстин или один из его подчинённых — лопоухий прыщеватый солдат, почти подросток, — чтобы проводить Дану в конец коридора и обратно. Юстин иногда являлся и просто так, проверял что-то, а однажды полушутя попросил: «Может, глянете моё будущее?». Дана лишь покачала головой.

Даже если и представилась бы возможность сбежать, Дана едва ли сумела бы ею с толком воспользоваться — настолько обессиленной себя чувствовала. Ежедневно много часов она проводила перед кристаллом, выполняя поручения Шрамма. Гестаповец в совершенстве владел оккультными теориями да и сам кое-что умел, однако его дар был всё равно что подглядывание в замочную скважину на недостижимые просторы по сравнению с той широтой картины, что открывается свободному путнику, — а именно таков был гибкий и сильный дар Даны, и за показным пренебрежением гестаповца сквозило грубоватое восхищение. Шрамм поручил ей отыскивать тайники. В её распоряжении был хрустальный шар, карта окрестностей Кёнигсберга, на которой она крестиками отмечала найденное, а в качестве маятника использовала подвеску из чёрного кварца — подарок Альриха. От подвески она поначалу думала избавиться, да хоть выбросить в окно через прутья решётки — слишком больно было думать о том, кто подарил ей этот амулет, — но у неё не хватило духу. Кроме того, из подвески получился отличный сидерический маятник.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться