Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

2.4.-2

* * *

Под ночь к болям в мышцах и суставах прибавилась резь в животе. Штернберг совершенно обессилел и пластом лежал на кровати, порой едва слышно постанывая сквозь зубы. Поверх оделяла он был укрыт кителем и шинелью, и его всё равно бил озноб. Забыться хоть в полусне больше не получалось — и в нестерпимой маете он смотрел в потолок, где деревянные балки, казалось, деформировались, переползали, как огромные неповоротливые удавы, с места на место, вращались, набухали и истончались, и с них в лицо сыпался чёрный песок.

Хайнц сидел рядом на табурете, и иногда Штернберг скашивал глаза, чтобы взглянуть на солдата, сосредоточенного и прямого, будто часовой на посту: бледное лицо под шапкой пепельных волос, тёмно-серые глаза чуть прищурены, тонкий рот сжат в прямую черту. Всё это Штернберг отчётливо видел: очков не снимал, потому что без них бредово искорёженный мир, становясь расплывчатым, превращался в ужасающую мешанину пульсирующих пятен, чавкающую и затягивающую шаткое сознание в свои недра, будто болотная топь — незадачливого путника.

— Командир, — осторожно позвал Хайнц. — Разрешите за доктором сходить?

— Не вздумай, — отрезал Штернберг.

«Вы очень плохо выглядите, — подумал Хайнц, и Штернберг ясно услышал его мысли. — Хуже, чем когда бы то ни было. Вам срочно нужна помощь».

— Мне ничего не надо. Всё будет в порядке, вот увидишь. И вообще, шёл бы ты спать.

— Разрешите, я тут посижу.

Беспокоится, понял Штернберг — не просто понял, а прочёл и прочувствовал. Сильно беспокоится. Когда-то Штернберг, выбрав нескольких солдат для операции «Зонненштайн», позволил себе произвести некоторое вмешательство в их сознание — чтобы эти мальчишки были преданы ему, безоглядно преданы, как псы, все до единого. Эффект того вмешательства давно должен был пройти. Преданность Хайнца Рихтера уже нельзя было объяснить ментальным воздействием. Мальчишка был предан Штернбергу только по собственной воле. Потому что уважал его. Потому что от души восхищался им — как младший брат старшим — даже теперь, когда сам Штернберг казался себе пустым разрушенным бомбёжками городом, где оконные проёмы зияют провалами в задымлённое небо, навеки забывшее о солнце.

— Послушай, Хайнц... У тебя есть братья? Сёстры?..

— Нет, командир. Я один.

«Когда я появился, мои родители уже не надеялись, что у них будут дети», — услышал Штернберг невольно проскользнувшую мысль мальчишки.

— Поздний ребёнок? — Штернберг выдавил болезненную улыбку. — Драгоценный и опекаемый?

— Ну... вроде того, — смутился Хайнц. — Только это совсем не весело, на самом деле. Я один должен заменить троих, пятерых... Сколько в обычной семье детей бывает... И я... — Не договорив, он нахмурился.

— Не имеешь права погибнуть?

— Да, командир.

— Это так не по-нацистски, — усмехнулся Штернберг. — И слава богу, чёрт возьми.

— Командир, Фиртель мне сказал...

— Опять твой Фиртель! В конце концов я прикажу Брахту, чтобы он отправил этого болтуна в карцер.

— Фиртель сказал, есть какой-то список лагерей, которые уничтожит машина. Ну, та самая, из подземной лаборатории... Её вытащат наверх и запустят на полную мощность. Это случится тогда, когда учёные построят усилитель и привезут машину на нужное место.

Штернберг едва не прокусил язык от очередного приступа жгучей боли: по внутренностям будто потёк расплавленный металл. Переведя дух, с трудом произнёс:

— Откуда этот Фиртель знает такие подробности?

— Просто доктор Брахт многое ему рассказывает. Иногда, как говорит Фиртель, по пьяни, а иногда и так — проконсультироваться. По-моему, Фиртель вообще... слишком учёный для лаборанта.

— До заключения, — пробормотал Штернберг, — Фиртель был отнюдь не лаборантом.

«Неужто профессором?» — без особого удивления подумал Хайнц.

— Неважно. Ему чертовски повезло в том, что он теперь лаборант, а не удобрение для картофельных полей. А Брахта нужно отстранить от работы. За болтливость.

— Командир, разрешите вопрос... А кто будет управлять той машиной? Вы?

Штернберг не ответил. Казалось, всё тело превратилось в груду тлеющих углей. Сил терпеть больше не было.

— И это ведь вы спроектировали усилитель, — тихо продолжал Хайнц. — Ну, ту спиральную штуку...

— Это не усилитель, — просипел Штернберг, сощурившись от боли и едва не раздирая одеяло, в которое его исхудалые пальцы вцепились мёртвой хваткой. — Это вроде переходника.

«Это то, благодаря чему излучение "Колокола" станет для Зеркал подобием человеческой воли, потому что именно для неё построены Зеркала. Это закодированная человеческая жизнь. Моя жизнь. И пароль этот будет звучать столько, сколько длится само Время. Или пока эту установку не разрушат...»

Всего этого Штернберг не стал говорить. Как не сказал и того, что усилителем для «Колокола» станет Зонненштайн. После чего «Колокол» будет способен поразить цель в любой точке земного шара, потому что благодаря отражателям и полостям Зонненштайна резонатором для адской машины станет сама земная твердь.

— И вовсе не я буду управлять этой машиной, — помолчав, выдавил он.

— А кто? — не удержался Хайнц.

Штернберг не ответил.

Наводчика оружия назначит Каммлер, и Штернбергу — морфинисту, пьянице и едва не предателю — генерал никогда бы не доверил это дело.

Не он будет убивать. Он будет просто стоять и смотреть. Как всегда. Собственно, для него нет дела более привычного — ещё с тех времён, когда он ездил расследовать гибель надзирателей в Равенсбрюке. Убивают другие — более чёрствые и беспринципные, менее склонные к бесплодной рефлексии, а такие интеллектуалы в униформе, как он, с чистыми холёными руками и ослепительно-белыми манжетами, стоят за спинами убийц и разрабатывают оптимальные способы уничтожения.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться