Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

3.2. Альрих. Реванш

Нижняя Силезия, замок Фюрстенштайн

20 — 25 февраля 1945 года

 

— Вам нет нужды избегать меня. — Элиза Адлер подошла ближе. Хотела дотронуться до его руки — затянутой в резиновую перчатку, как и её собственная рука — но передумала.

После алкогольно-морфийной эскапады Штернберга доктор Адлер стала вести себя с ним гораздо сдержаннее. К тому же сейчас её вызывающе привлекательную фигуру скрывали длинный защитный резиновый плащ с капюшоном и высокие резиновые сапоги. Это одеяние инструкция позволяла надевать вместо громоздкого и неудобного комбинезона, когда нужно было зайти в испытательную камеру после очередного запуска машины (и после того, как заключённые, для которых, разумеется, не предусматривалось никаких защитных костюмов, протирали пол и стены специальным раствором).

Штернберг ответил ничего не выражающим взглядом, в глубине души надеясь, что только ему одному ведомо, сколько сил от него требует невозмутимое поведение. После своей болезни он церемонно извинился перед фройляйн Адлер за «ту отвратительную пьяную выходку». А затем, хоть извинение его благожелательно приняли, действительно предпочёл держаться от математика подальше. При одном взгляде на фройляйн Адлер — с её неприлично тесной блузкой, сквозь которую, даже если особо не всматриваться (а любой мужчина невольно начинал приглядываться), сквозил отороченный кружевом лиф, — на ум первым делом приходило воспоминание о тяжёлой, но высокой, идеальной формы, груди с сочными розовыми сосцами, созерцание которой, хоть и длившееся всего пару секунд, хлестнуло по глазам как сияние солнечного диска. Не самый лучший мысленный фон для околонаучных разговоров. Штернбергу было стыдно: он никогда прежде не позволял себе недостойного поведения с женщинами.

— Я правда не сержусь на вас, — тихо добавила фройляйн Адлер.

Штернберг сделал вид, что не расслышал. Он разглядывал стенд с кинокамерами: конструкция нисколько не оплавилась, тем не менее, сильно накренилась, будто наполовину погрузившись в кафельный пол. При очередном испытании излучателя Каммлер решил заодно уничтожить партию заключённых, которых заблаговременно доставили в подземелья полмесяца назад из концлагеря Гросс-Розен (теперь уже несколько дней как захваченного Красной Армией), а также из расположенного под стенами замка «рабочего лагеря Фюрстенштайн».

На сей раз «Колокол» испытывали с усилителями. По периметру помещения установили экраны из стальных листов — уменьшенные модели гранитных экранов Зонненштайна. А окружало излучатель словно бы сонмище тонких металлических арок, неотделимых от своего отражения — но было это не аркадой, а разомкнутым улиточным извивом небольшого отрезка двойной спирали.

Штернберг впервые видел своё изобретение воплощённым — не всё, лишь часть — но даже этот краткий отрывок звучащего во Времени заклинания жизни (его собственной жизни!), повергал его в трепет. Он словно смотрелся в осколок незримого зеркала. И видел там себя — без званий и должностей, без чужих и собственных домыслов, ровно таким, каким явился на свет. Видел себя, стоящим на коленях перед машиной смерти. Готовым служить ей.

Ещё неделю тому назад он консультировал работников небольшого конструкторского бюро, расположенного в подвале замка. С каждого кульмана на него взирала та или иная буква изобретённого им геометрического алфавита собственной жизни. «Я скажу вам, на что это похоже — на схематичное изображение химических соединений», — сказал ему один из конструкторов. Штернберг лишь пожал плечами — и повторил этот деланный жест, когда из-за перегородки, скрывающей обширное помещение с вычислительными машинами, появилась Элиза Адлер и в очередной раз посоветовала ему «представить выводы научному сообществу». Штернбергу претила мысль о чём-то подобном. Все эти чертежи фрагментов, математические выкладки — Штернберга преследовало некое неясное, но мучительное ощущение, будто его самого тут раскладывают на первоэлементы, просчитывают, унифицируют. Гул машинного зала, ряды шкафообразных корпусов вычислительных машин, тут же, через коридор, в экспериментальном цехе — первые образцы деталей, полированных стальных пластин, из которых будет собрана спираль — ни о чём больше Штенберг не мог тогда думать, кроме как о «Колоколе». Эта штука ждёт его, там, в подземельях. Эта штука скоро его получит. Саму его суть. Совсем скоро.

И она его получила.

С экранами здесь экспериментировали и раньше. Однако лишь на сей раз модели Зеркал сработали как усилители. Стальная криптограмма-спираль не изменяла частоту излучения, исходящего от машины, — но заставляла уже само время течь по-особенному, так, как если бы на месте «Колокола» находилось живое существо — и именно теперь отражатели восприняли излучение и придали дьявольской машине небывалую мощность. От согнанной в обширную камеру сотни людей не осталось даже пыли. Металлические конструкции покосились и будто бы вплавились в кафель и бетон, кабина для наблюдателей подчистую лишилась стёкол, расползлась на металлические листы с вылетевшими заклёпками, резиновые маты на полу рассыпались в прах. Во время испытания был обесточен весь подземный комплекс. Впрочем, освещение быстро наладили. Блестевшие под ровным светом множества ламп металлические ленты и перемычки спиралевидной конструкции, установленной вокруг излучателя, невозможно было связать в воображении с чем-то определённым, и в то же время они прямо-таки взывал к некой исконно природной силе, к какому-то прототипу, слишком простому и одновременно слишком сложному для того, чтобы быть изобретённым человеческим разумом.

— Вам кто-нибудь говорил, что ваша установка очень красива? — заметила фройляйн Адлер. — Сама естественность. Совершенная природная форма.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться