Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

3.2.-3

Тюрингенский лес — Динкельсбюль (Франкония) — Усадьба Кройцбург (окрестности Байройта)

3 — 6 марта 1945 года

 

И явь, и сны Штернберга заполонили толпы беженцев.

Нескончаемые колонны жителей Восточной и Западной Пруссии, Померании и Вартеланда уходили от Красной Армии на запад. Шли бои за плацдармы на Одере. Шоссе в окрестностях Берлина, окутанное тускло-белым сумраком непрекращающегося снегопада, походило на серую реку, вышедшую из берегов. Люди — в основном женщины и дети, потому что всех мужчин призывного возраста забрали на фронт, а пожилых и подростков в фольксштурм, — шли настолько медленно, что водители и пассажиры случайно оказавшихся в колонне автомобилей, сплошь военные, приходили в ярость. У беженцев автомобилей не было: весь транспорт и топливо у гражданских давно реквизировали для нужд армии. Отдельные семьи ехали на запряжённых лошадьми телегах для сена, заваленных скарбом. Некоторые телеги были оборудованы наподобие кибиток, с брезентовым пологом на хлипком каркасе из досок и застеленным матрасами дном — там сидели и лежали беременные женщины, матери с младенцами, больные, глубокие старики. Попалась повозка, в которую был впряжён бык, совершенно непригодный для таких маршей: он тоскливо мычал и всё больше разбивал окровавленные копыта об асфальт. По обочинам лежали лошадиные туши. Из тел околевших животных были наспех выкромсаны куски мяса. Изнурённые люди — растерянные горожанки в мятых пальто и нелепых шляпках поверх намотанных платков, с многочисленными сумками и саквояжами, с рюкзаками за спиной, более добротно одетые угрюмые крестьянки с тюками на плечах — чаще всего сами везли поклажу на импровизированных тележках: садовых тачках и детских колясках. Перегруженные повозки то и дело ломались, опрокидывались набок, и тогда на дороге возникали отвратительные заторы с истерической женской руганью. Младенцев было слышно редко, они по большей части были слишком слабы, чтобы кричать во всё горло. Дети постарше, в накинутых на плечи стёганых одеялах, не плакали и не кричали, только молча смотрели прямо перед собой. Обочины сплошь были завалены брошенными вещами: узлами с одеждой, перевязанными бечёвкой чемоданами, сломанными телегами и велосипедами, корзинами, неопознаваемым тряпьём; наверняка где-то там лежали и мертвецы.

Впервые за несколько недель Штернбергу нестерпимо-остро захотелось морфия — от той картины, что открылась ему на шоссе.

— Это вы ещё не видели, что к востоку от Берлина делается! — заявил Купер, увидев в зеркале заднего вида, как помертвело лицо пассажира. — Да и тут уже не протолкнуться. Сейчас в объезд поедем...

На забитой беженцами дороге автомобиль почти не двигался. Проходящие мимо женщины бросали в окна машины пустые отупелые взгляды. На помощь они не надеялись — от военных, нередко расчищавших себе дорогу угрозами и выстрелами в воздух, помощи ждать было нечего, да и Штернберг не имел ни малейшего понятия, возможно ли как-то помочь этим людям, которых из-за количества даже трудно было воспринимать в отдельности, лишь огромной толпой, всё прибывающей и прибывающей, без конца и края. Накатила знакомая по морфинной зависимости злая тоска, стократно усилившаяся от холодного признания самому себе: ничего не изменить. Даже если Каммлер пустит в ход «Колокол», и даже если неизвестное науке излучение этой штуковины сровняет с землёй Лондон или Нью-Йорк, результатом станет лишь то, что где-то в другой части света по дорогам будут скитаться такие же толпы лишённых крова людей. Германии ничем не помочь, вопрос лишь в том, сколько продлится агония. Выбор давно сделан — и то был честный выбор, тогда, на Зонненштайне. Однако честность в этом мире слишком большая роскошь, за неё следует платить. И платить дорого.

Нынешнюю боль можно было заглушить лишь одним — делом, действием. Спасти хоть некоторых. В первую очередь тех, кто дороже прочих.

Чем, собственно, Штернберг и намеревался заняться.

Ему был нужен Шрамм. Набриолиненный коротышка не появлялся в Фюрстенштайне с того самого дня, как Хайнцу удалось стянуть у него карандаш — материал для психометрии. Наверняка чёртов недомерок что-то заподозрил. В любом случае, Штернберг решил сам приехать к нему в Берлин.

Теперь у Штернберга была для этого возможность.

Уже во время эвакуации «Колокола» генерал смотрел на Штернберга озадаченно, словно тщился вспомнить что-то. Происшествие в вагоне-лаборатории, по счастью, оказалось полностью вырезанным из его памяти, однако присутствие Штернберга вызывало у Каммлера, ещё недавно обходившегося с ним как с пришедшей в негодность вещью, смутное тяжёлое беспокойство, граничащее со страхом. Каммлер не понимал, что с ним происходит, непонимание приводило его в ярость — и Штернберг пока не отваживался рисковать и проверять на прочность наспех впаянные в чужое сознание ментальные установки: видел, как генерал борется с оцепенением воли в его присутствии. Своего страха, своей слабости Каммлер, прежде незнакомый с чем-то подобным, очень стыдился. Тем не менее, Штернберг опасался, что генерал может обратиться за советом и за помощью к тому же Шрамму — если дело зайдёт слишком далеко.

И лишь единожды Штернберг решил воспользоваться своей новоприобретённой властью.

 

* * *

Каммлер в последние дни февраля уехал в Берлин — оттуда Штернберг получил приказ отправляться в Тюрингию вслед за грузом. В поездке его сопровождала охрана, которую правильнее было бы назвать конвоем, следившим, чтобы Штернберг не сворачивал с намеченного маршрута.

В Тюрингенском лесу его разместили в усадьбе неподалёку от деревни Рабенхорст. Псевдобарочный двухэтажный дом давно стоял заброшенным: потолки отсырели, с них отваливалась штукатурка, высокие оконные рамы при малейшем прикосновении дребезжали и так тряслись, что того и гляди выпадут наружу, мебели было мало, да и та столь же ветхая, как дом; самое же главное, в усадьбе не работал водопровод, и воду приходилось таскать из колодца, а дремучий туалет находился в ужасном состоянии. Единственное, что не внушало сомнения в своей надёжности — многочисленная охрана, которая не отступала от Штернберга всякий раз, как он выходил за порог. Дом протапливался плохо, и ночью Штернберг мёрз под двумя одеялами и шинелью. Сквозь зыбкий сон было слышно, как в коридоре ординарец Хайнц препирается с часовыми по поводу угольных брикетов, которые охранники утащили к себе во флигель. Пока Штернберга никуда не выпускали из усадьбы, он сидел за столом с сидерическим маятником, спрашивая о родных, особенно о здоровье племянницы, и о Дане. Закрывал глаза и мысленно передавал им свои собранные по капле силы, словно чашу с горячей водой. Сверялся с маятником насчёт готовности откорректированного сознания генерала к прямым указаниям. А ещё копался в книгах, оставшихся в полупустой библиотеке; рассказывал Хайнцу о полях Времени; чистил пистолет; с аппетитом ел подогретые консервы, мечтая об отбивных. На вторую ночь, ближе к утру, ему приснилась Дана — такая гладкая, с округлившейся грудью и бёдрами, но почему-то снова по-концлагерному коротко остриженная, совершенно обнажённая, она танцевала на цыпочках в тёмной каморке, в луче голубоватого лунного света, посреди поставленных кругом высоких и толстых, истекавших страстью фаллоподобных свечей под вкрадчивую, тонкую, тихо звенящую, гипнотически-однообразную мелодию, что будто бы наигрывали где-то в стороне на глокеншпиле. От игры теней, тёплых и холодных отблесков на бледной коже захватывало дух, и даже во сне голова закружилась от тугого напряжения, растущего подобно огромной, мерцающей изнутри глубокой лазурью, волне. Проснувшись, Штернберг едва успел подставить руку, чтобы не заляпать бельё. Ничего подобного с ним не случалось уже несколько месяцев. Несмотря на то, что в стылой спальне невозможно было толком выспаться, на утро он себя чувствовал на удивление свежо и умиротворённо.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться