Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

3.2.-5

* * *

Для начала Штернберг выяснил, к какой именно из полицейских структур приписан тип по фамилии Шрамм и что входит в его официальные обязанности — а хауптштурмфюрер СС и криминалькомиссар Шрамм действительно работал в гестапо, в подотделе IV A 3, в котором занимались оппозиционерами, эмигрантами и «предателями родины».

Все эти подробности Штернберг узнал от генерала Зельмана.

Приехать в Кройцбург, где Зельман теперь находился почти безвыездно, руководя оттуда остатками своего отдела, приехать лишь ради того, чтобы выяснить служебное положение проклятого коротышки (телефонная линия вышла из строя), — укор был бы справедлив, но генерал ни словом, ни единой мыслью не укорил Штернберга в чём-либо.

Штернбергу было совестно: после своего выхода из тюрьмы он почти не вспоминал о Зельмане — однако сколько раз генерал удерживал его от опрометчивых поступков, и сколько раз помогал там, где не мог помочь никто! К тому же Штернберг знал, что Зельман пустил в ход все свои связи, чтобы облегчить ему так и не прозвучавший приговор... Последние пять лет именно генерал Зельман был ему отцом, а вовсе не тот человек с ледяными глазами и стальными принципами, что решительно вымарал Штернберга из своей жизни. У Зельмана было три взрослых дочери — и крохотная могила на заросшем кладбище, которой лет было ровно столько, сколько Штернбергу, и где покоился сын, о котором генерал так долго мечтал. Почему Зельман решил, что его сын походил бы на Штернберга — Бог ведает; быть может, генералу просто импонировала настойчивость долговязого юноши: тогда, пять лет назад, Штернберг чувствовал себя выпущенной из тугого лука стрелой, предназначенной не просто взлететь как можно выше, а угодить точно в цель — самую высокую должность, на которую только мог рассчитывать в рейхе совсем молодой человек с его талантами. Именно такую должность Штернберг в конце концов и получил.

Они сидели в креслах друг напротив друга, в сумрачном кабинете, где с одной стороны в окне наливался синевой ранний вечер, с другой — крался мягкий электрический свет из дверного проёма. Почти по-домашнему знакомая, старомодно обставленная гостиная. Здесь совсем не чувствовалось смрадного дыхания войны. Дремотно поблёскивающие позолотой корешки книг. Разлапистое пальмообразное растение в кадке. Есть же ещё такие дома, где людям хватает мирной обыденности на то, чтобы ухаживать за цветами...

Говорили о Шрамме и молчали о положении дел на фронтах. Штернберг был благодарен старому генералу за то, что тот отвечает на его вопросы, однако сам при этом вопросов не задаёт. Зельман и так многое знал, о прочем же догадывался, и его тусклый, усталый взгляд прояснился от некоего подобия любования: так любуются своим выросшим и давно ушедшим из дома ребёнком.

— Вы со всем справитесь, Альрих. — Широкое, со складчатыми бульдожьими щеками лицо генерала, и прежде невыразительное, а теперь и вовсе застывшее в отрешённо-хмурой гримасе, ничего не выражало, но Штернберг ощутил в прозвучавших словах теплоту улыбки. — Вам всё по силам. Вы должны пережить нашу катастрофу и унести память о ней в будущее. Что бы ни случилось сейчас, кто-то должен выжить. Хотя бы ради того, чтобы не допустить подобного впредь. Мне очень хочется, чтобы это были именно вы. Я знаю, что произошло тогда, осенью, на Зоненнштайне, и не вздумайте, слышите, даже не вздумайте повторять... — Зельман неопределённо махнул рукой в сторону собеседника и сложил пальцы так, будто держал пистолет.

Интересно, от кого он узнал о неудавшемся самоубийстве, мельком подумал Штернберг, неужто от самого Мюллера? Или к Зельману попали некоторые протоколы допросов? Впрочем, так ли это важно...

— Не вздумайте! Пустить пулю себе в лоб — чаще это не мужество, а обыкновенная истерика. Я много думал о вашем выборе. Поначалу готов был проклясть вас, но потом... Тот выбор, который вы совершили на Зонненштайне... я знаю, что это именно ваш выбор, не повиновение приказу... вы теперь жалеете о нём, Альрих? — это был первый вопрос генерала за всё время их разговора. — Хоть иногда — жалеете?

— Нет. — Штернберг помолчал. — Тогда, на Зонненштайне, я едва не сошёл с ума от собственной правоты, она просто рвала меня на части. И я не жалею. Но вот действительно ли я был прав... не знаю. Я теперь ничего не знаю.

Генерал кивнул:

— Я вижу, как вы несёте всю тяжесть вашего выбора. Никто не имеет права судить вас за него. Послушайте: наступает время, когда бессмысленно воевать даже с врагом — и уж тем более бесполезно воевать с самими собой. Мы должны просто пережить нынешние времена с достоинством. Проигрывать тоже надо уметь.

— Вы хотите сказать — уметь жить, наполовину умерев, — тихо сказал Штернберг.

— Да, Альрих. И это тоже. Мне довелось пройти через подобное. Я уже видел одно крушение империи... тогда, в восемнадцатом...

— И второе для вас уже слишком, — добавил Штернберг. Он с жесточайшей отчётливостью видел, как сильно генерал сдал за последние полгода. На него, тяжко опираясь на массивную трость, смотрел больной, во всём разочаровавшийся старик. — Как бы там ни было, я виноват перед вами, Зельман. Перед вашей семьёй, перед каждой немецкой семьёй. Вот от чего я хотел сбежать, когда брался за пистолет... От ответственности за свой выбор. Знаете, я кое-что понял: в том выборе не было справедливости, как мне казалось раньше. Ведь справедливости вовсе не существует. Там было лишь честное следование велению души.

— Пусть так. Это очень много.

— Мы меняем мир лишь согласно своей прихоти. В масштабах мира она равна пустой случайности. В чём тогда смысл, чёрт возьми?

— Разве время сейчас для подобных вопросов...

— Вы разочарованы во мне, — полувопросительно произнёс Штернберг, пытаясь разобраться в мыслях собеседника, набегавших друг на друга подобно волнам.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться