Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

3.2.-7

Берлин — Пиллау — Метгетен

8 марта 1945 года

 

Ранним утром «Юнкерс-52», гружённый ящиками с боеприпасами, а также с единственным пассажиром на борту, оторвался от взлётной полосы аэродрома под Берлином, сквозь тонкую дымку поднялся в вымороженное оглушающе-синее небо и направился к Земландскому полуострову.

Об этой командировке Штернберг договорился через Каммлера. Опасаясь злоупотреблять своей ментальной властью над генералом, Штернберг обращался к нему лишь в самых крайних случаях. Собственно, это был лишь второй раз, когда Штернберг осмелился сполна испытать власть над высокопоставленным чиновником. Каммлер (как ему, с его заарканенным и порабощённым сознанием, и полагалось) даже не спросил, зачем Штернбергу срочно понадобилось на полуостров, осаждённый советскими войсками. Однако Штернберг видел, как генерала трясёт от его голоса, — от каждого его слова, которому наспех прошитое чуждыми ментальными установками сознание Каммлера вынуждено было повиноваться. Генерал сопротивлялся всеми силами и в любой момент мог сорваться с крючка. А пока что он своим распоряжением обеспечил Штернбергу официальную командировку по заданию рейхсфюрера и место на самолёте, совершавшем регулярные рейсы в Земландию. Кроме того, до Штернберга дошли весьма любопытные сведения: Каммлер отложил уничтожение заключённых подземного лагеря «Дора», от которых, в соответствии с приказом рейхсфюрера, следовало начать избавляться с первых чисел месяца. Прежде за Каммлером такого не водилось — обыкновенно он выполнял приказы незамедлительно.

Перед вылетом Штернберг связался с Хайнцем. В старый особняк провели телефонную линию — впрочем, она не всегда была исправна, и тогда Штернбергу приходилось обращаться к сидерическому маятнику. На кристалл для ясновидения он в этом случае силы не тратил: силы ему могли понадобиться для другого.

На Зонненштайне, как докладывал Хайнц, всё замерло. Монтаж излучателя и спирали-криптограммы завершили и теперь ждали генерала Каммлера, чтобы приступить к отладке и начать подготовку к первому удару. Штернберг надеялся, что успеет завершить своё дело раньше, чем Каммлер освободится от сковывающих его сознание пут и доложит Гиммлеру или самому фюреру о готовности, получит приказ о запуске или, если верить сказанному Купером, решит распорядиться оружием как-то по-иному.

Штернберг слушал монотонный гул моторов и смотрел в один из прямоугольных иллюминаторов. В салоне, с тусклыми, по сравнению с занимавшимся снаружи рассветом, лампами, желтившими гофрированную металлическую обшивку, становилось всё холоднее. Штернберг, сидевший в углу, спиной к борту, уткнул нос в высокий ворот свитера, предусмотрительно надетого под шинель. За шумом моторов он не слышал, о чём переговаривался экипаж, — но своим Тонким слухом улавливал, что говорили о нём. «Кто этот косоглазый?» — «Понятия не имею. Но вроде важная птица. Будет проводить какое-то расследование». Перед вылетом пилот предупредил о возможной опасности воздушной атаки противника и выдал парашют, но Штернберг сильно сомневался, что сумеет им воспользоваться в случае необходимости. Впрочем, «юнкерс» был способен выдержать тяжёлые боевые повреждения: на это и оставалось уповать. В воздухе Штернберг чувствовал себя неуютно — ему, словно дереву, требовалась устойчивая опора, постоянное ощущение твёрдой почвы. Его начинало мутить, когда он невольно напоминал себе, сколько сотен метров пустоты там, внизу.

Густой замес кобальта и аквамарина за стеклом иллюминатора (такой насыщенной, приковывающей и пожирающей взгляд синевы никогда не увидишь с земли) создавал обманчивое ощущение упругой плотности расстилавшихся вокруг небесных просторов. Самолёт начало трясти, и Штернберг аж заскрипел зубами, стараясь избавиться от непрошеных мыслей об ударяющем в лицо ледяном воздухе и свободном падении. Он уже видел, как его мысли продавливают реальность, — нет, довольно. Вот он сидит, пристёгнутый к неудобному узкому сиденью, со своими почти четвертью века за плечами — немного, но уже не так мало, и кем только он не побывал за последние годы: нищим студентом и шальным от мнимой безнаказанности обеспеченным карьеристом, начальником собственного научного отдела, вершителем судеб (и это, увы, безо всякой иронии), самоубийцей, заключённым в подвалах гестапо, пьянчугой и морфинистом, палачом и жертвой... нацистом и антинацистом (а кем же ещё он был, когда отказался подарить Германии время для победы?)... И после всего, словно собранный заново, с новой графичной стрижкой, хорошо смотревшейся на его густых волосах, в новых очках с тонкой оправой, с чёрным чемоданом на коленях, в отвратительно-респектабельном мундире своей страны, которую почти поглотило то самое ничто, которое едва не пожрало и его, — он вёз в будущее очень немногое, освободившись от большей части себя. Многососудистая связанность с несколькими людьми, которая называется затасканным словом «любовь». Смутное, ничем не подкреплённое ощущение собственной правоты, когда вот, к примеру, он помог бежать заключённым в Фюрстенштайне. И вина, с которой он учился жить. Не существует справедливости — существует лишь ответственность за свой выбор.

Выбор, который тождественен воле. Той — принадлежащей лишь человеку — силе, что способна направить потоки Времени, ткущего полотно реальности.

Небесная синь сгинула за серой мглой. Взгляд Штернберга метнулся от одного иллюминатора к другому: стёкла сплошь залепил бесцветный кисель, сырая слякотная муть. Штернберг всмотрелся в кромешную серость — и что-то в ней, кажется, дрогнуло под его опасливым взглядом, с готовностью разверзлось, слепо и одновременно пронзительно-зряче вытаращилось... Самолёт страшно затрясло. Штернберг зажмурился, сглотнул. Спина стала мокрой. Через мгновение решился посмотреть снова — за стеклом вновь синела холодная даль, и желтели барашки туч, позолочённые снизу рассветным солнцем. «Юнкерс» шёл на посадку.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться