Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

3.4. Альрих. Дана

Кёнигсберг — Пальмникен — Фишхаузен (Восточная Пруссия)

15 марта 1945 года

 

Мотоцикл пришлось бросить на полпути — кончился бензин.

Обсаженную липами дорогу вымостили куски неба, опрокинутого в многочисленные лужи, что светлели до самого горизонта. Вокруг простирались пятнистые от проталин поля. Кюветы по обе стороны, где синел слежавшийся снег, напоминали свалку: там громоздился отсыревший бурый хлам, брошенный беженцами, множество вещей, когда-то, должно быть, дорогих и очень нужных. Автомобилей вовсе не попадалось, а телеги и велосипеды — чаще сломанные, опрокинутые на обочинах. Беженцы всё подтягивались к пиллауским гаваням, но теперь это был не сплошной поток, как прежде, а разрозненные группы людей, и шли они в основном пешком, гражданские вперемешку с солдатами. Когда мимо проносился мотоцикл, окатывая обочины, а то и ноги людей грязной водой из луж, беженцы провожали его тускло-завистливыми взглядами. Впрочем, зависть их мгновенно сменилась равнодушием, когда единственный на дороге транспорт заглох.

Мотоцикл с далеко не полным топливным баком и автомат Штернберг позаимствовал в комендатуре Кёнигсберга.

С той минуты, как «шторх» приземлился на военном аэродроме, всё слилось в лихорадочную круговерть, калейдоскоп бредовых картин. Истощённые, раненые, отчаявшиеся солдаты 4-й армии, которую советские войска крушили южнее Кёнигсберга, — те немногие, кому удалось переправиться на артиллерийских паромах; остальные, отрезанные от восточнопрусской столицы и прижатые к заливу, вели безнадёжный бой. Оборванные мундиры, землистые лица, пустые взгляды побеждённых — и дребезжащее завывание патефона в зале старинной крепости, где люстра качалась от близких разрывов снарядов, офицеры в пьяном угаре отплясывали с полуголыми женщинами, тускло блестели потные рожи, и кого-то бурно рвало в углу. Отчаявшись найти того, кто мог бы ему помочь, Штернберг попросту зашёл в караульное помещение, взял автомат и запасной магазин — при царившем кругом бедламе это не составило труда — и угнал со двора мотоцикл, на котором только что подъехал связной. Всем на него оказалось наплевать, его даже не преследовали. В городе спешно и бестолково возводили баррикады, в центре усилиями гражданских сносили дома, чтобы соорудить стартовую площадку для самолётов. Раскрытая на ближайшем перекрёстке карта земландского полуострова мгновенно размокла под дождём, намокла до холодной тяжести и шинель — ливень, перемежающийся с моросью, начался, ещё когда самолёт шёл на посадку, и не прекращался до самого приезда в Пальмникен. На окраинах Кёнигсберга по деревьям вдоль дорог болтались висельники — солдаты, казнённые за мародёрство. Жиденькая стайка десятилетних мальчишек находила себе забавы с той циничной непосредственностью, какая перестаёт быть удивительной во времена катастроф: мальчишки, смеясь, раскачивали висельников за ноги и кидали в них мусором. К висельным деревьям были прибиты таблички — Штернберг не читая знал, что на них написано: «Кто будет грабить — будет казнён!». Вскоре город сошёл на нет. Из тумана выплывали, чтобы скоро вновь сгинуть во мгле, голые перелески и чёрные, в пятнах нестаявшего снега, поля, безжизненные деревни, серые придорожные указатели — и казалось, что всё это лишь наспех сооружённая воображением декорация, которая проваливается в небытие, как только в ней отпадает надобность. Штернберга преследовала сумасшедшая уверенность, что он сам прокладывает этот путь, малейшим движением мысли создаёт очередное изваяние из времени-пространства. Вот сейчас за поворотом будет ельник — и действительно, показывался ельник, а не березняк; а здесь навстречу попадётся крестьянин на телеге — и телега с уныло бредущей лошадью тут же появлялась из тумана. Он мысленно тасовал обстоятельства, как карты, разрезал время, словно прозрачное полотно, и складывал так, как ему было нужно. А нужно ему было только одно — Дана, целая и невредимая.

Всё как будто бы поначалу настроилось против него — на полпути заглох мотоцикл, едва удалось завести снова. Потом Штернберг пролетел Пальмникен и оказался в деревне Зоргенау. Попытался развернуть мотоцикл на узкой дороге, но машина съехала на обочину и застряла в грязи у крайнего дома, её с трудом удалось вытолкать. А дальше из дома вышел какой-то старик, и внезапно всё вокруг отозвалось на звенящую, до предела натянутую струну сознания мощным аккордом. Старик спросил Штернберга, не из гестапо ли он и не тех ли девиц ищет, которые, мол, попортили ему кур, «сглазили», так вот, мол, отплатили ему за доброту...

Штернберг лишь заглянул в каморку над курятником — и сразу понял: Дана была здесь. В углу лежала изящная и весьма дорогая автоматическая ручка, совершенно невозможный тут предмет, но очень хорошо Штернбергу знакомый: он сам подарил эту ручку узнице-ученице-возлюбленной, перед тем, как отправить её в Швейцарию. И с этого мгновения время сдалось под напором его мысли, и реальность сложилась, как куски мозаики, в единственно возможную для него картину: где Дана окажется с ним рядом.

И теперь его не обескуражило даже то обстоятельство, что бензин кончился и дальше, до самого Пиллау, им придётся идти пешком.

— Альрих, у тебя кровь на руке, — тихо сказала Дана.

Штернберг посмотрел — и впрямь: багровые потёки на левой кисти, а на плече рукав прорван пулей, и ткань уже задубела от крови. Всё-таки ранило в перестрелке. Странно: боли он совершенно не чувствовал. Его прямо-таки трясло от бешеного ликования, и собственное «я» будто дробилось на мириады искр, и мысли шли какими-то ломаными скачками: а что, если обнять сейчас Дану и пожелать очутиться за сотни километров отсюда, в Вайшенфельде, или в Динкельсбюле, или сразу на швейцарском курорте? Пронзит ли его пожелание реальность, взметнётся ли время, свернётся ли пространство до одного шага?



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться