Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

3.4.-2

Киль — Эрфурт

18 — 20 марта 1945 года

 

От знаменитых кильских шпрот у Штернберга незамедлительно разболелся желудок. В забегаловке на набережной было накурено до одурения и в придачу тесно, как в деревянной коробке с теми самыми шпротами, от которых теперь тихо донимала отрыжка с копчёным привкусом. Опираясь на локоть, стараясь не дышать глубоко, потому как от горечи сигаретного дыма внутренности вовсе завязывались в узел, Штернберг сидел за крохотным плохо протёртым столом и смотрел, как Дана напротив него с аппетитом уминает всё подряд — хлеб, невнятную заветренную закуску, злополучные рыбины, про которые она сказала, что «ничего вкуснее не ела», какие-то сомнительные булочки. Ему очень нравилось смотреть, как Дана ест. Лучшим зрелищем явилось бы разве то, как она раздевается.

В городе было сущее столпотворение — хотя, сейчас, должно быть, везде царила суматоха. Сначала Штернберг пытался выяснить, где находится кильский вокзал, потом — где проходят линии фронта. И если первое ему удалось разузнать довольно быстро, то на второй вопрос ему никто не мог толком ответить. Кто-то говорил, что западные противники уже захватили Саарскую область, кто-то — что ещё нет. Русские на подступах к Берлину. Близко? — никто точно не знал. Уже ночью Штернберг и Дана отправились на вокзал, долго стояли в очередях, но сесть на поезд не удалось. Снова поели в ближайшем ресторанчике, где оркестр в третьем часу ночи наяривал джаз, а из блюд, будто в довоенное время, можно было заказать что душа пожелает — лишь бы были деньги, и не просто большие, а очень большие деньги. Переночевать пришлось в битком набитой гостинице — создавалось впечатление, будто по всей Германии гостиницы переполнены. После двух почти бессонных ночей на борту траулера, под открытым небом, и шатаний по припортовым и привокзальным улицам Штернберг рухнул на кровать, не раздеваясь, и проспал невесть сколько времени.

Проснулся под вечер и не сразу осознал, где находится. Нашарил очки на тумбочке. Дана сидела рядом на краю кровати, тоже полностью одетая, и смотрела на него серьёзно и внимательно.

— Выходит, из-за меня ты предал своих соотечественников?

Они не говорили об этом с первой ночи на траулере, когда из Штернберга почти против воли вылился рассказ о том, как он отменил операцию «Зонненштайн» — рассказ, неостановимый, как кровотечение из раны. Штернбергу вообще никогда не было свойственно исповедоваться в чём-либо перед кем-либо, и после ему даже казалось, что ночная исповедь под глухим беззвёздным небом, напротив полных звёзд глаз ему попросту приснилась. Но нет; и теперь, он чувствовал, многое зависело от того, как он ответит на вопрос. Сон слетел в единый миг.

Штернберг приподнялся на локте.

— Нет, — ответил он с предельной прямотой. — Не только из-за тебя. Из-за того, что я увидел в концлагере Равенсбрюк. Такого места не должно существовать на земле. Ничего, подобного Равенсбрюку, не должно существовать. Разумеется, я не думаю, что без концлагерей мир станет лучше — любая государственная машина всегда работает на топливе из человеческих жизней, пройдёт сколько-то времени, и человеческий ум наверняка измыслит что-нибудь ещё, не менее ужасное. Моё решение, вероятно, не имеет ни малейшего смысла, но я готов за него отвечать до последнего вдоха. Того, что происходит в Равенсбрюке и прочих концлагерях, не должно происходить — нигде, никогда. Даже если бы мы с тобой тогда разминулись — мой выбор на Зонненштайне был бы, в конечном итоге, тем же самым. Просто я был бы один. И мне было бы гораздо тяжелее теперь. Скорее всего, меня уже не было бы в живых — после того, что я сделал, обычно не живут. Вот и всё.

Он умолк. В сознание настойчиво ломилась мысль: «А то, что англичане и американцы делают с немецкими городами — такое должно происходить? Должно?.. А то, что творится в Восточной Пруссии?..» Штернберг тяжело вздохнул, но не стал ничего больше говорить.

Дана подождала ещё немного, глядя на него во все глаза, а затем отвернулась.

— Ты хорошо объяснил.

Тут Штернберг испугался, что его слова были слишком злы, слишком тяжелы, слова-булыжники, обломки безысходной горечи — разве можно швырять такое в того, кто одним лишь своим присутствием спасает его от безумия? Штернберг сполз с кровати, сел рядом с Даной. Почуял, что от его измятого мундира разит рыбой и потом, с досадой провёл ладонью по щетине и по торчком стоящим засаленным волосам. Водопровод в гостинице не работал после недавней бомбардировки.

— Я не должен был говорить так резко. Прости.

Дана молчала. Лишь неровные, густые, будто не в один ряд растущие ресницы удерживали слёзы в её глазах.

— Выходит, никогда не будет хорошо, — отчуждённым голосом произнесла она. — Что бы кто ни делал. Даже как ты. Даже раздирая себя на части. Никогда не будет хорошо.

— Будет. — Штернберг взял в ладони её лицо, бледное, но на ощупь горящее нежным огнём, и повернул к себе. — Когда-нибудь... Только представь: может, именно с нас это «хорошо» и начнётся. Ведь именно мы, каждый, здесь и сейчас, создаём будущее. Я видел — в этой крохотной части Вселенной зачем-то именно мы наделены способностью направлять потоки Времени...

— Я знаю.

Дана вырвалась, но через мгновение взяла его за руку. Прижалась к его плечу. Так они посидели немного, глядя в низкое тусклое окно в переплёте тёмного дерева: на дождь, на крыши, на развалины.

— Пойдём. — Штернберг поднялся. — Нам надо на поезд.

Она держала его за руку, крепко держала — и пока они пробирались через животную сутолоку вокзала, и пока ждали поезда — поезда нынче ходили поперёк расписания или не ходили вообще. Когда над городом проходили бомбардировщики, Штернберг не стал искать бомбоубежище, лишь прижал Дану к себе и представил, что они исключены из времени, где с неба сыпятся бомбы. Железнодорожные пути остались целы, но поезд, долго простояв на полуразрушенном вокзале, отправился лишь на следующее утро. Пассажирский состав едва тащился, часто и очень подолгу останавливался, не то пропуская какие-то другие составы, не то потому, что впереди ремонтировали повреждённые пути. В поезде, пока Штернберг дремал, у него едва не украли чемодан, который он набил всякой снедью, накупленной в Киле на последние деньги. Вора, какого-то беспризорника, невесть как пробравшегося в вагон, Штернберг едва не убил, и то лишь потому, что его вовремя остановила Дана. Наконец на каком-то полустанке проводник объявил, что дальше железнодорожное полотно разрушено, и когда восстановят, неизвестно. Штернберг с Даной сошли возле небольшой деревни на полпути между Гамбургом и Лейпцигом и смешались с толпами на дороге — все куда-то шли, всю страну обуяло помешательство на беспрерывном движении, которое больше всего напоминало то, как иные пациенты психиатрической лечебницы кружатся на месте, заворожённые беспрерывным и бессмысленным мельканием перед глазами. Дана держала его за руку, и лишь это прикосновение (Штернберг осознавал как никогда отчётливо) уберегало его от личного, давно и исподволь подбиравшегося сумасшествия. Когда они останавливались отдыхать, Дана становилась на колени рядом с ним, потерянно сидевшим на свежеоттаявшей влажной земле, остановившимся взглядом следящим за толпами беженцев, и гладила его по вискам, смотрела ему в глаза. Иногда рассказывала что-нибудь про его родителей, которых за три месяца, проведённых в Вальденбурге, научилась понимать, кажется, лучше, чем он сам, с рождения слышавший их мысли. Во время одной из таких остановок Штернберг рассказал Дане про ничто, которое однажды уже едва не поглотило его разум. «Его нет, пока ты о нём не думаешь, — прошептала Дана. — А ты о нём не думаешь». И поцеловала его, как тогда, на палубе траулера.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться