Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

4. Пламя времён 4.1. Хайнц

Тюрингенский лес — Вайшенфельд — Динкельсбюль

25 марта — середина апреля 1945 года

 

— Пожалуй, пришло время сказать. Я освобождаю тебя от всех твоих обязанностей. Ты больше не мой подчинённый. Дальше тебе придётся поступать так, как ты сам считаешь нужным.

В первое мгновение Хайнц не понял. А потом растерянно уставился на командира. Штернберг стоял на крыльце усадьбы, с большим чемоданом под ногами, с кобурой на поясе и автоматом через плечо, тем самым автоматом, что он принёс откуда-то вчера, когда привёл с собой девушку, и смотрел на плохо наезженную, полузаброшенную грунтовую дорогу, на серый служебный «мерседес», дожидавшийся его вот уже около часа, на остатки запущенного парка: несколько старых деревьев, какая-то молодая поросль, а под ней — такой густой ковёр распустившихся крокусов, что от обилия шелковисто-сиреневого, напоенного солнцем, удивительного цвета чуть пощипывало в глазах. Никогда и нигде прежде Хайнц не видел такого моря этих незатейливых весенних цветов. Старый сад и лесные опушки окрест словно заволокло стелющейся по земле сиреневой дымкой. Среди крокусов местами белели доцветающие подснежники и ещё какие-то колокольчатые млечные цветы, названия которых Хайнц не знал. Раскрытые навстречу солнцу крокусы доверчиво и радостно-наивно смотрели по обочинам дороги — прямо в глаза. Это была такая отчаянная, такая острая красота, так некстати она оттеняла тёмную пустоту в душе, что Хайнц предпочёл бы вовсе не видеть её сейчас, потому что от неё было нестерпимо больно.

— Разрешите спросить... почему?

— Я не считаю себя в праве требовать от тебя дальнейшей помощи, — ответил Штернберг. — Дальше начинаются мои личные дела. Они не имеют ровно никакого отношения к государственной службе.

— И что мне теперь делать? — пробормотал Хайнц.

— То, что тебе велит твой долг. Или твоя совесть. Можешь присоединиться к какому-нибудь подразделению, если считаешь нужным... но этого я очень не советую. Можешь отправиться в Вайшенфельд со своими солдатами и там дожидаться... — Штернберг облизнул губы. — Дожидаться конца всего этого. Но вам придётся возвращаться пешком. Связи с Вайшенфельдом у меня нет. И свободного транспорта тоже нет. Я черкну пару строк на случай, если вы напоритесь на жандармов. К сожалению, это единственное, что я могу сделать. Домой вернуться пока не пытайся. Если поймают, обвинят в дезертирстве. Хотя полевая жандармерия сейчас, наверное, уже драпает впереди самих дезертиров.

Хайнц вздёрнул подбородок от возмущения.

— Я не трус. К тому же, мой дом, наверное, уже американцы заняли.

— Где он находится?

— Под Кобленцом.

— Да. Тот район уже захвачен союзниками.

— Пробираться через линию фронта, как какой-то паршивый трус, вот ещё... А воевать... — Хайнцу на миг стало страшно от искренности слов, что рвались с его губ. — Командир, мне не за что воевать. Я больше ни во что не верю. Совсем.

Штернберг лишь молча покачал головой, по-прежнему не глядя на него.

— А что... а вы что теперь будете делать?

Хайнц терпеливо ждал ответа. Штернберг как-то нахохлился, приподняв плечи, держа руки в карманах распахнутой шинели, и ветер ерошил его светлые волосы, приподнимая прядь за прядью. Солнечный свет остро обрисовал профиль, подчёркивая непроницаемость лица с поджатыми губами.

— Мне надо спасти семью и уничтожить «Колокол». Само устройство, «криптограмму жизни» и всю документацию по ним.

Произнесено это было таким невыразительным тоном, что до Хайнца поначалу опять-таки не сразу дошёл весь смысл сказанного. Лихорадочная суета мыслей, недоумение, протест — Хайнц знал, что командир прекрасно слышит всё, что творится сейчас у него на душе. И Хайнц ждал, что командир на это ответит. Хайнц не знал, куда идти, что делать и как так возможно просто оставить человека, который придавал хаосу вокруг некий смысл и даже почти упорядоченность. «Почему вы спешите избавиться от меня именно тогда, когда я смогу помочь вам?» — подумалось Хайнцу.

— Я вовсе не хочу от тебя избавиться, — тут же сказал Штернберг. — Дело в том, что ты — правда — ничем мне сейчас не поможешь. Лишь помешаешь, если погибнешь по моей вине. Я и так... — тут Штернберг, наконец, обернулся к нему, и Хайнц понял, что командиру неловко: не было у Штернберга привычки произносить слова, подобные тем, что прозвучали в следующий же миг. — Я и так благодарен тебе несравнимо больше, чем могу выразить. Ты спас меня... от меня самого. И не раз. Быть может, я не всегда поступал по отношению к тебе так, как ты того заслуживаешь, прости. И ещё... боюсь, именно я повинен в том, что ты больше ни во что не веришь.

— Нет, это не так, и... я хочу остаться с вами. Хочу вам помочь.

Штернберг, будто не слыша его, вновь смотрел вдаль. От стволов деревьев на крокусовые поляны ложились нежно очерченные тени, между ними глянцевитые цветы сверкали на солнце — будто мелкая рябь на тихой лесной реке.

— Как всё-таки красиво, — прошептал Хайнц. Ему не хотелось думать о том, что совсем скоро по этим сказочным лужайкам поедут вражеские танки.

— Да. Будто последний раз в жизни, — тихо прибавил Штернберг.

Хайнц нахмурился, уставясь себе под ноги. Он боялся признаться себе, что чувствует то же самое. Будто в последний раз. Даже солнечным свет казался каким-то избыточно белым, ненормально ярким, будто нарочно, чтобы сподручнее было запечатлеть последний кадр на длинной плёнке памяти. В самом воздухе, пустоватом, будто бы разреженном, была разлита щемящая покорность.

Хайнц о многом передумал за то время, пока вёл наблюдение за Зонненштайном, — обо всём, что видел за последние несколько месяцев, — и маялся от близорукости своего воображения, от полной, фатальной какой-то неспособности даже в общих чертах представить себе будущее. Впереди клубилось непроглядное серое марево вроде того провала в мироздании, что забрезжил перед ним в Фюрстенштайне. Правда, охота к размышлениям у Хайнца появилась далеко не сразу — он вживался в роль командира отделения, что давалось ему весьма нелегко. Он привык подчиняться и вообразить не мог, что сумеет командовать, и когда в начале марта Штернберг произвёл его в унтер-офицеры и вверил ему пятерых солдат, Хайнцу сделалось здорово не по себе. Рядовые — все старше него, двадцатилетние парни, все они, казалось, смотрели на новоиспечённого командира со снисходительной насмешкой, а один, замкнутый и злой, тот, чья родня погибла при налёте союзнической авиации на Дрезден в середине февраля, и вовсе глядел волком. Но прошло всего несколько дней, и Хайнц, на удивление самому себе, научился держаться перед ними. В какое-то мгновение он понял, что рядовые ему доверяют. Более того — уважают его. Хайнц достаточно успел узнать о них. Лишь один из пятерых ещё упрямо верил в победу, а установленную на Зонненштайне конструкцию считал чудо-оружием. Остальные Зонненштайна попросту боялись, а в победу давно не верили. Эти пятеро, взятые Штернбергом из вайшенфельдского подразделения СС, охранявшего остатки эвакуированного научного института «Аненэрбе», теперь вернутся в Вайшенфельд — и будут оборонять город, когда подойдут вражеские войска, а скорее всего, просто сдадутся в плен, никто из них уже не мечтал о героической гибели, даже тот, кто верил в победу и в фюрера.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться