Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

4.3.-4

Из чёрной тетради, без даты

 

Я ещё многого не знаю.

Прошлое, настоящее и будущее — существуют ли они одновременно? На разных витках спирали Времени, на разных планах мироздания?

Откуда произошло Время? Есть ли нечто выше него? Или оно существует изначально, как сила, через которую и посредством которой когда-то зародилась Вселенная?

Есть ли временна́я общность выше той, с которой мне порой удаётся обмениваться некими смыслами?

Я мог бы задать ещё тысячу вопросов — но никто мне на них не ответит. Кроме меня самого. Когда-нибудь. Наверное...

С совершенной уверенностью я могу ответить лишь на один вопрос: можем ли мы что-то изменить? Да. Можем. Мы меняем мир каждое мгновение.

Человек, о котором я напишу дальше, — отличный тому пример.

Я долго не мог решиться написать о нём. Кто-то полагает, будто он продал душу дьяволу, кто-то называет его посланцем потусторонних сил, а кто-то — и вовсе самим врагом рода людского.

Мне остаётся лишь горько усмехнуться, когда я слышу о подобных фантазиях. Он просто человек, поверь мне. Просто человек — но это очень много.

 

Ментальный контур: Адольф Гитлер

 

Не знаю, насколько тут уместно писать слово «ментальный». Его мыслей я никогда не слышал.

Но это лишь одна из причин, по которым мне очень трудно говорить о нём.

«Он», «этот» — так сейчас чаще всего называют разочарованные и уставшие от войны немцы того человека, чей холодный властный взгляд ещё недавно сверкал на фотографиях в кабинетах многих учреждений и в гостиных многих домов. По государственным праздникам у его портретов женщины и девушки ставили букеты цветов. Когда я пытаюсь говорить о нём — я, хочу этого или нет, говорю от имени всех моих соотечественников. Мне надо сделать это достойно.

Он не сенситив, или почти не сенситив — я говорю «почти», потому что не уверен, что Гитлер не обладает какой-то разновидностью сверхчувствования, с его даром предвидения — как же иначе объяснить все многочисленные случаи, когда ему удавалось избежать покушений на свою жизнь?

Он — человек с необычайно сильной волей. Во всяком случае, был таковым ещё недавно.

Мне довелось видеть его всего два раза. Первый раз — в 1940-м, издали, на одном из его выступлений в Мюнхене. Тогда я был двадцатилетним студентом. Меня совсем недавно приняли в СС. «Ты должен это видеть, — говорили мне сослуживцы. — Ты должен услышать его не по радио, а вживую. Когда он говорит, то буквально обращается в слово». Второй раз я встретился с ним четыре года спустя, в его ставке Вольфсшанце в Восточной Пруссии, когда он лично вручал мне Рыцарский крест за военные заслуги. Насколько он впечатлил меня в первый раз, настолько же разочаровал во второй.

Адольф Гитлер. Первое, что я увидел тогда, в 1940-м: на трибуну поднимается человек среднего роста, средних лет и среднего сложения, но скорее худощавый, с длинной тёмной чёлкой, косо лежащей на бледном лбу; вообще, очень бледное лицо, будто освещённое отдельным синеватым светом, это создаёт впечатление одухотворённости или скорее пародии на неё. Он начинает говорить — что-то простое, грубоватое и бессодержательное. Что-то о веймарских временах. Я нисколько не впечатлён. Поначалу. Рейхсканцлер, фюрер? Обыкновенный бюргер, словесный репертуар под стать. Мой отец с 1933-го года твердил, что «этот Гитлер» — мелкий лавочник, по нелепой случайности попавший на политическую арену. «Хам! — припечатывал его отец и резким поворотом руки душил радиоприёмник, вещавший голосом вождя нации. — Скажите мне на милость, что судьба может уготовить государству, во главе которого оказался не то официант, не то парикмахер?». Я вспоминаю слова отца, с которым к тому времени уже полгода не разговариваю: я съехал из родительского дома, снимаю комнату... Тем временем раскаты голоса фюрера нарастают, и я невольно начинаю слушать с бо́льшим вниманием.

Его голос — действительно, хороший голос для трибуна: глубокий, похожий на звучание виолончели, напряжённый, гулкий, низко-певучий, немного сдавленный — будто этот человек сдерживает до поры до времени некую рвущуюся вовне силу. Ни радио, ни киноплёнка не передают и сотой доли тёмных полутонов его голоса — напротив, искажают, придают вульгарный жестяной призвук, совсем ему не свойственный. У Гитлера характерный австрийский акцент, непривычный и цепляющий слух, мягко, но непреклонно притягивающий внимание. Свою речь он начинает негромко, сдержанно, но чётко. Его слова поначалу вспыхивают далёкими зарницами, затем докатываются отдалёнными раскатами грома, а в какой-то неуловимый миг осознаёшь, что гроза уже над твоей головой, и ты в самом её эпицентре. Голос властно подминает под себя взволнованное молчание внимающей публики, становится раскатистым, надсадным. Порой перерастает в рычание. Слова сами по себе не важны — они грубы, просты и не несут в себе никакой мало-мальски оригинальной или хотя бы просто значимой мысли. Всё то же самое можно услышать от любого говоруна в пивной, мелкого бюргера, мнящего, будто он разбирается в политике. Важен лишь голос — и бушующая в нём энергия, высоковольтные разряды, которые бьют точно в цель: в душу почти каждому из слушателей. Я тогда пытался отстраниться и оценивать происходящее со стороны. Люди вокруг меня выглядели загипнотизированными. Их мысли — не существовало больше отдельных мыслей отдельных людей, они слились в единую мысль. Была толпа, единый организм, неслышным эхом повторяющий те слова, что вкладывал в него трибун. В эти самые мгновения Гитлер мог делать с толпой что угодно. Люди, кажется, даже покачивались в такт его словам и широким отрывистым взмахам его рук. Его лицо было искажено от крика, глаза пылали. Так мог бы выглядеть пророк. Его и считали пророком. Мужчины потрясали кулаками в те самые мгновения, когда он резко вскидывал судорожно сжатый кулак, женщины сияли ясными, мокрыми от слёз лицами. Не могу сказать, о чём он думал, извергая свою громовую речь. Этот человек непроницаем для сенситива. Но я сумел тогда рассмотреть его ауру: чистейшего ярко-алого цвета, как кровь. Пламенная аура сильного человека. Гитлер родился, чтобы стать вождём. Он поднял Германию с колен. В те годы разрослись грандиозные стройки: строились автобаны, здания, заводы. И ещё я стал видеть много счастливых лиц на улицах, в парках и скверах вдруг стало очень много детей, беременных женщин и молодых матерей с колясками — это ли не возрождение нации? Какие доказательства ещё нужны были, чтобы поверить? И я — признаюсь — поверил тогда. Неважно было, что он говорил. Неважно было, что толпа под конец его выступления бесновалась, и я покинул зал раньше времени, потому что меня трясло от чужих яростных эмоций, я чувствовал, что ещё немного — и сойду с ума в недрах всеобщего безумия. Я ему поверил. Как поверили миллионы немцев. Мне должно быть стыдно перед тобой за эти слова. Шрамы на твоей спине (каждый из них — в моих ладонях), глухая полночь ненависти и ужаса в твоих глазах, когда я впервые тебя увидел — там, в Равенсбрюке, я никогда не смогу забыть... Но я, наверное, так и не сумею принудить себя к стыду за тот день 1940-го года, потому что помню, каким мне виделось будущее тогда — собственное будущее и будущее моей родины — как бесконечная анфилада ярко освещённых комнат, каждая из которых была светлее и шире предыдущих. Я ему поверил.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться