Каменное зеркало. Книга 3. Алтарь Времени

Размер шрифта: - +

Эпилог

Замок Крансберг, окрестности Наухайма

7 июля 1945 года

 

Каждое утро из приоткрытого окна — сплошного яркого прямоугольника солнечного света — доносится перекличка американских часовых. Каждое утро бьющее в глаза нестерпимое белое сияние пугает Штернберга так, что он подскакивает на узкой кровати, с панической мыслью о том, что все минувшие недели — лишь прихоть агонизирующего разума в обугленном, исчезающем под волной огня теле. И лишь перекличка солдат, что отзывается звонким безмятежным эхом среди замковых стен, возвращает его к обыденности, загоняет обратно во мрак подсознания многозевый ужас, который проснётся с новым рассветом: мало кому из живущих довелось наяву пережить собственную гибель. Среди заключённых камеры с окнами на восток считаются самыми лучшими. Штернберг же неоднократно просил коменданта Крансберга, полковника английской армии, перевести его в другую камеру, где окна выходят на север или на запад. Или хотя бы выдать портьеру, чтобы занавесить голое окно. Но полковник, хоть и настроенный довольно доброжелательно, совершенно не понимает причин его просьбы. В конце концов в дело вмешался здешний психолог, и вчера сержант принёс в камеру кусок зелёной материи, который Штернберг кое-как приспособил в качестве занавески. Материя оказалась неплотной, сетчато-сквозистой, но сегодня Штернберг, просыпаясь, видит мягкое зелёное сияние вместо безжалостного белого света. И впервые за время заключения в Крансберге он в самый миг пробуждения понимает, что жив. Как бы там ни было в прошлом — в настоящем он жив.

Уже поэтому сегодняшний день для Штернберга особенный. А ещё — потому, что сегодня ему исполняется двадцать пять лет. Четверть века. Он дожил до этого дня. Что бы там ни было — он выжил. Пусть даже ему пришлось начать жить заново.

Замок Крансберг — скорее не тюрьма, а лагерь для немецких военнопленных. В отличие от предыдущего лагеря, где Штернберга продержали месяц, Крансберг не окружён колючей проволокой, и даже ворота чаще всего стоят распахнутыми. Прочие заключённые спокойно гуляют по обнесённому каменной стеной двору, засаженному фруктовыми деревьями. Штернберга во двор выпускают редко — и то в нарушение правил, как сказал сержант. «Ваше пребывание здесь должно оставаться тайной, док». Охранники-американцы знают, что Штернберг учёный, и уважительно называют его доктором или просто «доком». Во время одной из редких прогулок во дворе Штернберг увидел среди заключённых бывшего рейхсминистра вооружений Альберта Шпеера — и тот тоже заметил его, вытаращился, как на привидение, и поспешно отвернулся. Штернберг хотел было к нему подойти, но передумал. Зачем? Они все тут друг для друга — призраки прошлого... Попались ещё несколько смутно знакомых лиц. Много было специалистов из министерства вооружений и известных конструкторов. Однажды вроде бы показался Вернер фон Браун — его Штернберг видел только на фотографиях и вовсе не был уверен в том, что это именно он.

Небольшая наспех приспособленная под камеру комната Штернберга расположена на втором этаже флигеля, и из окна — даже решётки нет — можно вдоволь любоваться окрестными лесистыми холмами, а ещё удобно наблюдать за заключёнными во дворе: перед завтраком многие из них делают гимнастику, после обеда гуляют группами и нередко о чём-то спорят. Штернберг ни разу не испытал желания присоединиться к их разговорам. Но сегодня он думает: почему бы нет? Попросить, что ли, сержанта выпустить его на прогулку. Затворничество уже становится утомительным. Прочие заключённые не заперты в камерах и ходят друг к другу в гости. А его держат взаперти и водят только к врачу и к психологу — да и то эти двое чаще приходят к нему сами.

Штернберг откидывает занавеску и распахивает настежь окно. От стены ещё веет колкой прохладой, но невысокое солнце уже стелет весомое, плотное тепло — день будет жарким. Ветер легко трогает верхушки пышных древесных крон, за которыми краснеют черепичные кровли домов. Всякий раз, выглядывая утром в окно, Штернберг не может не думать о том, как красива его родина. Наконец-то без войны. Красива до слёз.

Первым делом Штернберг отжимается на руках — вдоль узкой комнаты, головой к окну, пятками почти упираясь в дверь. С каждым днём получается лучше. В прежнем лагере он едва мог передвигаться, не то что выполнять какие-то физические упражнения. Начиналось с того, что он заново учился ходить. Его тело словно забыло, как это делается. Или вовсе никогда не умело — если вспомнить о том, что ему досталось новое тело.

Затем он долго, с наслаждением, умывается, плеща воду на пол из неудобного крошечного умывальника. Надевает штатский серый костюм с наполовину отсутствующими пуговицами, куцый, узкий в плечах, с короткими ему рукавами и штанинами. Застилает постель: голый матрас и три штуки американских солдатских шерстяных одеял; ночами здесь бывает очень холодно. Одеяла, костюм, нижнее бельё — всё воняет американскими дезинфицирующими средствами: этот едкий сладковатый запах теперь сопровождает Штернберга постоянно и повсюду, во сне, во время уборки, во время допроса, в туалете — ещё со времён первого лагеря для военнопленных. Вскоре дежурный приносит ему завтрак. Кормят в Крансберге хорошо — продовольственными пайками со складов американской армии. Разговаривая с врачом, Штернберг иногда шутит, что от сытной еды да от недостатка движения у него скоро брюхо вырастет, как у Геринга. Врач, хмуро-серьёзный, но почему-то в целом забавный англичанин средних лет, рыжеватый в проседь, на длинных циркульных ногах, с очень приличным немецким, к шуткам не склонен и лишь отвечает, что у Штернберга не та конституция, чтобы всерьёз опасаться лишнего веса. Несколько раз врач приводил с собой психиатра: напротив, весьма улыбчивого, с весёлым сочным голосом — этот жизнерадостный специалист очень подолгу разговаривал со Штернбергом и нашёл его вполне вменяемым, о чём и доложил врачу. У того, однако, всё равно остались некоторые сомнения по поводу душевного здоровья пациента. На первом приёме Штернберг утверждал, что был ранен пулемётной очередью в правый бок и в спину, а потом сгорел заживо. Врач, с кротким изумлением глядя на него поверх узеньких очков, терпеливо возражал, что это невозможно. Штернберг сухо и во всех подробностях описал симптомы ранения, а затем — ощущения человека, пожираемого вспышкой пламени. Врач покачал головой и сказал, что изложение убедительно — «но нет, понимаете, никаких следов...». Кое-какие следы, однако, нашлись — белые полосы и пятна на спине, не шрамы, просто участки совершенно обесцвеченной кожи. Шрамов на его теле вообще не было. Штернберг, тем не менее, настаивал на том, что раньше были, и много.



Оксана Ветловская

Отредактировано: 04.12.2017

Добавить в библиотеку


Пожаловаться