Кава Сёгун

Размер шрифта: - +

Кава Сёгун

Мы всегда были друзьями: Митька, Ромка и я. Класса с третьего точно. Вместе ездили на рыбалку в пригородной электричке, вместе стены администрации по ночам баллончиками расписывали. Даже в универ один и тот же поступили, на менеджмент. Нас все так и звали, от родителей до соседей: несвятая троица. А как ещё назовёшь двух оболтусов и девчонку? Не гардемаринами же, и не мушкетёрами.

Ромка из нас самый серьёзный был, рассудительный. И упрямый. Как вобьёт что себе в голову – так лоб расшибёт, но добьётся. Помню, он с математичкой как-то зацепился, два дня спорили о какой-то задаче. В итоге она ему автоматом за четверть «пять» вывела.

С малых лет он упитанный был, как Карлсон. Били его поначалу, а потом мы с Митьком вступаться стали. Ух, и много носов я расквасила, наверное, столько же, сколько мне бантов из кос повыдёргивали. И Митьку доставалось: то фингал под глазом, то шишак на весь лоб.

Митёк, он, как я – оболтус оболтусом, рот до ушей и веснушки вокруг зелёных глаз. Когда ругали нас за разбитое окно или собаку акварелью раскрашенную, Митёк выйдет вперёд, улыбнётся так виновато и вздохнёт со всей вселенской скорбью. И всё, отпускали нас тут же: «Ладно. Идите. Но в другой раз…» А мы и рады. И всегда Митька эта улыбка волшебная спасала: и за четверть его оценками вытягивали, и родители то новым телефоном, то мотороллером баловали. Чего уж говорить о толпах девчонок, которые за Митьком вечно увивались.

А я… а что я? Самая что ни на есть обычная: два глаза, нос да рот. Глаза серые, волосы цвета спелого ячменя, у губ слева родинка. Про приключения мушкетёров читать люблю, про пиратов. До сих пор на полке «Чёрная стрела» и «Остров сокровищ» стоят. И крапивинские тома, конечно, как без них? Но самое классное – это когда мы втроём. Несвятая троица. Помню, как в октябре на ветках старого дуба выстроили из старой фанеры штаб. Всё, как полагается: окошки-бойницы, флаг из старой простыни со знаком весёлого Роджера. А по весне нашли в камышах старую лодку, законопатили дыры и отправились в плавание. Только заткнули плохо: лодка затонула, и Ромка потом лежал с воспалением, а мы с Митьком таскали ему мандарины, да Ромкина мать нас не пускала.  

А когда разозлённые нашими выходками взрослые прогоняли отовсюду, мы ехали на дребезжащем трамвае на другой конец города, к Ромкиному дяде, дядь Вите. Тот жил в своём доме с широкой печью и хмурым котом со странным японским именем Сару. Дядь Витя одно время жил в Японии, потом вернулся в Россию. А тоска по цветущей сакуре и морю осталась. Вот и поехала у него малость крыша по этой Японии. Так что был он с прибабахом, иногда на японский переходил даже. Пытался кормить нас самодельными рисовыми шариками, с сырой рыбой, и очень обижался, когда мы отказывались. Потом на печке нас спать укладывал. Но было здорово, когда Митьку удавалось раскрутить дядь Витю на японские народные сказки и легенды. А рассказывал он здорово. И про монаха, который забрёл на тот свет, и про любовь ныряльщицы О-Гин и гигантского спрута, и про страшного снежного демона. И как-то рассказывал про речного сёгуна, который желания исполняет, но за то берёт душу. И Ромка как-то загорелся весь:

– Дядь Вить, а он любое желание исполняет? А где его найти?

– Любое, Роман, любое. Только учти, что душу твою заберёт. Так что не скажу, где искать. Не к чему тебе это. Своей головой живи.

– Ну, дядь Вить, ну, пожалста!

Я ещё удивилась тогда:

– Дался тебе этот сёгун! Пошли в снежки…

И глянул на меня Ромка, да так странно, что я испугалась даже. А потом забыла. Значения не придала. А зря.

Потом снова всё классно до универа было: и походы на неделю в лес, и веселуха на катке, и Новый год в глухом лесу, когда живую ёлку под бой курантов из радиоприёмника наряжали. А как поступили, что-то изменилось. Да так кардинально, что мы не сразу заметили. А когда заметили, поздно стало. Слишком поздно.

У Митька на дне рождения дело было. Все приятели и поклонницы разошлись, отец Митька курил на балконе, а мама мыла посуду. Мы уже изрядно навеселе остались втроём, смеялись, прикалывались. И угораздило меня тогда Митька в губы поцеловать. А он шутку поддержал, в ответ поцеловал:

– Вот будешь моей женой, я тебя целоваться научу!

Я ещё посмеялась тогда. Мы с Митьком целовались иногда, было дело. Но больше так, по шутке. А чего и не поцеловаться с красивым парнем, когда и он не против? Но на большем Митёк и не настаивал, а я и не просила. Так это всё было, шуткой…

Только Ромка вдруг почернел весь, как удавленник. Задышал тяжело, будто плохо стало. И как закричит:

– Моей ты будешь. Моей!

И бегом в прихожую. Мы с Митьком так оторопели, что даже догонять не пошли. Всё сидели и слушали тишину, в которой отдавалось эхом: «Моей ты будешь. Моей!». Минут через двадцать только в себя пришли. Переглянулись, и будто впервые увидели, что взрослые уже. Двадцать лет. Первый курс. А мы всё ха-ха, хи-хи. Разошлись тогда молча. Не знали, что и сказать друг другу. А с Ромкой встретились уже осенью, на парах. Он улыбался нам, как ни в чём не бывало. Мы с Митьком решили, что он всё забыл, и снова всё, как раньше, будет.

А дальше, зимой, трещина между нами пошла глубже и шире. У Ромки, как у дядь Вити, натурально крыша поехала. При виде меня ронял всё из рук, бледнел, заикался, бормотать что-то начал. Все полки книжками с японскими легендами заставил, все закладки в сайтах – тоже, на форумах каких-то специализированных засел. Картину странную на стене повесил: на берегу моря закат золотой, и песок вокруг.



Штурман Жорж

Отредактировано: 15.11.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться