Книга Холмов

Размер шрифта: - +

Счеты судьбы

Глава девятая, где Лисы скалят зубы, играет ветряная арфа, Вильям Гвент проявляет невиданную щедрость, но сильнее всего удивляет золтыс.

 

– Что же делается, земляне! Что делается!

Собаки носились и лаяли. Оставленные в землянках и домах дети плакали от шума и страха, высовывались из-за пологов и дверей, звали родителей. Кто-то поспешил убраться, но большинство земляков не расходились.

– Демон это был, демон! В девку вселился…

– Не только в девку, во весь Землец…

Сбившись в гудящие кучки, холмичи жались друг к другу, бурлили, выплескивая пережитый страх, стыд и гнев, пытаясь прийти к единому ответу: что было, и кто виноват. Общий гомон и гвалт усиливался. Отдельные фигуры перебегали туда-сюда, как брызги из котла в котел, висящие над одним костром. Крестьяне пытались собрать в уме простую и понятную телегу, в которую можно свалить весь итог. Им нужны были простые и однозначные выводы.

– Это все пришлые… Пришлые виноваты… – сначала ворошилось в кучках шепотом, исподлобья, с опаской. – Пришлые… чужаки, – повторяли землекопы, пробуя такой вывод на вкус, и вкус им нравился. Он был куда слаще, чем горькое понимание, что их землецкая девчонка предала человеческий род, отдалась демонице, а сами они вмиг поработились властной красотой и склонились, внимая приказам низверга. Позор навечно, который будет виден даже на их несмываемо-грязных лицах и руках. Если крикнуть «Чужак!» погромче, то голос совести будет не слышен, и сразу уйдет оскомина, перекривившая рот.

– Это все пришлые! Пришлые виноваты! – выкрикнул, заводя стоящих рядом, тощий, рябой мужик. Черной масти, с примесью южной крови, наверняка сын каторжника или раба с юга, которого когда-то между делом купил Вильям Гвент.

Гидра вскинула сотню голов и смотрела на Лисов сотней пар глаз. Надо было видеть, как на этих лицах боролись опаска и неприязнь. Как справа мялась юлящая оправдательная улыбка, слева испуг перед гневом господ, а с задних рядов прятался звериный оскал. Как неуверенность металась косыми взглядами по толпе, туда-сюда, как взгляды находили друг друга, и, чувствуя взаимную поддержку, наливались кровью. Как твердели желваки и сжимались кулаки, а затаенная злоба всплывала из-под сукна, словно пятно крови. Надо было видеть, как, не встречая внешнего сопротивления, желанная злоба и ненависть к чужим разрастались и оттесняли вечный страх маленьких людей.

– Низверга с холмов принесли! – голосила лысая баба, хватаясь пятерней за траченую плесенью макушку. В давке она потеряла платок, и теперь редкие, седые волосы длинно трепетали по ветру, как нитяные ветви змеиной ивы.

– Твари поганые, нарочно! Нарочно погубить хотели!.. – то ли причитала, то ли наскакивала девка с туго увязанными на затылке косами, в другое время молодая и красивая, но не сейчас.

Остервенелые лица надвигались на Лисов со всех сторон, щербатые рты все громче поливали грязью ханту, и без того измазанную с ног до головы. Как из-под земли появился староста.

– Тише!.. Тише, землеводы!.. – махал он руками, семенил вокруг. – А ну разойдись, а то господин Гвент будет недоволен. Его это люди, его!

Имя холмовладельца воздвиглось вокруг Лисов, словно невидимая стена. Страх хозяина оказался гораздо сильнее опаски нарваться на гнев серебряных бирок. В земляках все так же бурлила злоба, они выкрикивали обвинения в адрес пришлых, распаляя себя, сжимали кулаки, топали ногами, негодовали, шумели. Но ни один из них не пересек невидимую черту. Конечно, тому причиной было и то, что Стальной воин никуда не делся, а молча ждал – попробуй, подойди. И то, что Алейна согнулась над распростершейся Марет, и прилагала все силы к тому, чтобы та осталась в живых. Рядом с девицей сидела ее мать, сжимая тонкую белую руку дочери, Алейна молча, сосредоточенно черпала жизнь из матери и вливала ее в обескровленное дитя.

– Они демоницу забороли, проклятую низвергшу в Холм обратно отправили, – выкрикивал золтыс, широко жестикулируя маленькими руками. – От нее все беды, твари подколодной, от нее! Честных людей обидела… Честных!

Беррик, бледный, как полотно, жался в пяти шагах от Алейны, но все не мог к ней подойти, чтобы упасть в ноги и оправдаться. Юнцы, вопреки наказу родителей не высовываться из землянок и домов, повылазили наружу, залезли на деревья, смотрели, как взрослые с чужаками решают дела. Учились, каждый своему.

– Сыну да зятю мому руки заранили! Мужу палец перерубили! Кормильцу! – надрывалась дородная баба в богатом, по местным меркам переде с росшивью и с малой, бедняцкой, но все же кичкой на голове. Мать семейства, небось сверху сошла, не из нор вылезла! Но теперь тоже вся в грязи.

– Маво сына избили наверху... – причитала осунувшаяся, нездоровая женщина, взгляд ее был безумен. – Безвинного! На потеху себе.

– Рвать их, разодрать на части, прикормышей низвергских! – донеслось изнутри толпы сильным, низким голосом, кто-то из глав семей ярился, бил себя в широкую грудь, а стоящие вкруг него мужики поддержали, рычали, как цепные псы.

– Кишки на вилы, тащи со всей силы! – заверещал, выпучив глаза, тощий старичонка, по-паучиному раскинув руки. Грязь пузырилась у него на губах. Словно пес в бешеной пене, он подскакивал все ближе и ближе, сейчас кинется, да и вцепится редкими зубами в горло.

Заткнитесь, мрази!! – не выдержал Дик. Он не просто дико заорал, а шагнул вперед и замахнулся на старика окровавленным палашом. Тот с безумно вытаращенными глазами пытался ответить, мол, не отступлю, не уступлю! Выпятил впалую грудь, но получил ногой по яйцам и сник, захрипев. Народ заорал, комья грязи полетели в рейнджера, мужики двинулись вперед с набыченными лицами, но Дик молниеносно бросил палаш, который воткнулся в грязь, выхватил свой лук и нацелил стрелу в лицо первому из них.



Антон Карелин

#8036 в Фэнтези

Отредактировано: 01.07.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться




Books language: