Книга Яда

Сергей Печеркин, Джули Айгелено, "Волчья доля"

По поводу картинок в тексте. Это хороший прием, если вы – иллюстратор от Бога. Но в данном случае при чтении одной-единственной страницы текста натыкаешься аж на четыре исключительно посредственных рисунка, которые не помогают, а мешают восприятию. Кто бы ни рисовал эти картинки, автор или кто-то из читателей, лучше всего было бы вынести их все куда-нибудь в отдельный блог с фансервисом, или, во всяком случае, не помещать больше одной картинки на странице – это же не комиксы, в конце концов.

Теперь про текст. Стиль повествования подделан под былинный, но при этом сразу же бросается в глаза, что автор говорит «не своим» языком, что это – только стилизация, к тому же не особенно удачная. Если не верите, проделайте такой эксперимент – сперва прочтите несколько страниц из «Валькирии» или «Лебединой дороги» Марии Семеновой, потом откройте «Волчью долю». Разницу почувствуете сразу же. К тому же, автор часто путается в собственных громоздких языковых конструкциях: «родители о том баяли, считая, что растет у них неумеха, от которой только и польза, что скотину доверить пасти может». Получается, что это героиня может доверить кому-то пасти скотину, но, хотя эта ошибка встречается в самом начале книги (первая страница), автору она не режет глаз – иначе он бы ее обязательно исправил. Впрочем, текст вообще на удивление неряшлив – буквально через пару предложений попадается такое: «дети стали сторониться ее, а она и не переживалО о том», а дальше – «три наречницы, придя на третий день, нарекали девочку долей жизни». Слово «нарекали» здесь употребить никак нельзя. Короче, после первой же страницы делается ясно, что затеянная автором игра со стилем оказалась автору не по зубам.      

Из положительного – сюжет развивается довольно динамично. Героиню решают отдать в жены лешему за то, что волки-оборотни защитили ее родную деревню от кочевников, причем пожертвовать любимой внучкой неожиданно решает не кто-нибудь, а ее дед, который обожал Даринку и не знал, чем бы еще ее порадовать. Тут сразу возникает вопрос, в чем дело – то ли дед Даринки, как Раевский, думает, что в трудную минуту лидер должен быть готов пожертвовать для общего спасения самыми близкими людьми, и реализует этот брутальный принцип за счет малолетней внучки, то ли хитрый дед на самом деле хочет девочке добра и знает, что «жертва» на самом деле обернется для нее чем-нибудь неожиданно хорошим (например, леший окажется прекрасным принцем, а его хоромы – царскими палатами). Это вызывает любопытство и побуждает читать дальше. Но в интриге с нападением и жертвоприношением, увы, недостает детализации – «появляются из ниоткуда и уходят в никуда» не только таинственные волки-избавители, но и кочевники, так что пока что мир никак не выглядит объемным и живым.  

Оставленная на лесной поляне девочка приходит в себя в избе у «бабы Нюры», которая рассказывает ей сказку. Даринка засыпает, а во сне вспоминает все, что с ней случилось после жертвоприношения. Автор активно нагнетает, но честное слово – получившаяся в итоге сцена изнасилования Даринки страшным лешим заслуживает первой строчки в моем топе «самые нелепые потуги авторов описывать соитие». Цитирую без изменений: «Лапы чудовища грубо опирались на ее луно [1], когда уд [2] взламывал затворы [3], проникая в мясные ворота [4], вызывая нестерпимую жгучую боль». Я от одних только скобочек со сносками не мог проржаться битых пять минут. Не художественное произведение, а какой-то трактат по анатомии. Чтобы узнать, что такое мясные ворота, см. иллюстацию номер 4 в Приложениях… Не кажется ли автору, что смысл выбранных им терминов настолько очевиден и прозрачен, что какие-либо пояснения излишни? Это же надо было так себе подгадить – чтобы кульминационная, тяжелая по смыслу сцена выглядела исключительно дебильно и комично!

Радует здесь, пожалуй, лишь одно – в отличие от многих авторов с Литеры, автор «Волчьей доли» не романтизирует насилие. Все, что случилось, описывается как надругательство над телом и душой ГГ, как нечто грубое, непоправимое и грязное, без гнусной ахинеи в стиле «и тогда она взглянула в дивные глубокие глаза [насильника] и поняла, что это Настоящая Любовь».

Очень хотелось бы сказать, что автор сохранил такое отношение к насилию, не превращая свою книгу в воспевание Стокгольмского синдрома, но, к сожалению, уже в следующей главе героине начинают объяснять, что «все совсем не так»: «Бедная моя внученька, я понимаю, что, по незнанию, тебе было страшно и гадко, но он не надругался над тобой, поверь мне, - уверяет баба Нюра. – Наш леший Егорий сим действом принял тебя и дал свое добро на твое посвящение». Окей, допустим, герои живут в другую историческую эпоху, у них другая мораль, а некоторые из них, вдобавок ко всему – не люди. Так что все произошедшее действительно может восприниматься лешим и его старой помощницей, как часть магической инициации. Но готов ли я, читатель, проглотить такое объяснение? Нет. И дело тут совсем не в том, что я – человек 21 века, который не способен посмотреть на мир глазами дикаря с магическим мышлением. Даже каннибализм можно описать так, что он не будет вызывать вопросов – если речь о полудиком племени, где ритуальное поедание плоти врага означает присвоение его силы и воинских способностей, и если – это очень важно! – автор смог заставить нас поверить в подлинность своих героев силой своего таланта и детальной проработкой мира.

Когда Мерлин в «Короле зимы» «инициирует» (для современного читателя – насилует) одиннадцатилетнюю Нимуэ, а она потом становится его сторонницей и ученицей – это жутко, отвратительно, но в это веришь, потому что автор смог создать живой, объемный мир, который существует по своим законам. А вот автору «Волчьей доли» ничего подобного не удалось, и никакого погружения в другую реальность здесь даже близко нет. Проблема в том, что в данном случае, как и в своих попытках стилизации, автор берется за задачу, которая ему совершенно не по силам, и итоги этого эксперимента, на мой взгляд, провальные.