Книга Яда

Екатерина Вострова, "Записки злой ведьмы"

Первое, что бросилось в глаза – Камша тут прет изо всех щелей. Обращение «дор» и «дора», Лучшие люди, свадебные браслеты, клятвы именем Четырех… Я, в принципе, не отношусь к той категории читателей, которые на любое слово или поворот сюжета реагируют какой-нибудь ассоциацией и всуе поминают то Роулинг, то Мартина, то Терри Пратчетта. Любители определенных жанров, будь то фэнтези, ужастик или детектив, всегда читают много однотипных книг, и каждый новый текст неизбежно вызывает ассоциации с прочитанными ранее. Но в данном случае все эти доры с Лучшими людьми не разбросаны по тексту, а вывалены на читателя прямо с порога, на первых пяти страницах – то есть там, где автор должен, по идее, познакомить читателя с миром и заставить его погрузиться в атмосферу книги. Здесь такого погружения не происходит, потому как опытный читатель погружается… в воспоминания об «Отблексках Этерны». А про автора с его «Записками» впечатление складывается простое и нелестное: автору лень трудится и придумывать что-то свое, проще надергать всего понемногу из понравившейся книжки. И еще. Натыкаясь на упоминания про Лучших людей и Четырех, читатели волей-неволей вспоминают текст Камши – гораздо более художественный, гладкий и литературный, чем в «Записках». Так что совершенно не понятно, зачем автор вырыл сам себе такую яму. На фоне других авторов с Литнета стиль произведения смотрелся бы нормально. Стоит ли напрашиваться на сравнение с не-самиздатовской литературой, чтобы оттенить корявость и дилетантизм своего текста?..

Теперь перейду от общего к частностям. Эпиграф. Как известно, есть значительная категория читателей, которые эпиграфов, в особенности стихотворных, не читают принципиально. Иногда за счет подобного пренебрежения можно многое потерять и упустить какой-нибудь нюанс авторской мысли. Но конкретно в данном случае я позавидовал этим ребятам и подумал, что они не так уж и не правы.        

«Смотря на мир из преисподней,
Покинутый мной так беспечно,
Осознаю, что умер я сегодня,
Хотя надеялся жить вечно…»

Автор, признайтесь честно – эту стихотворную отрыжку сочинил какой-то малолетний гот?.. Во всяком случае, четверостишие имеет все признаки подростковой графоманской поэзии – нелепый пафос, полное отсутствие смысла, нарушения размера и тупейшие рифмы типа «вечно-беспечно». Не совсем понятно, зачем было выставлять это позорище в начале текста – в качестве лакмусовой бумажки, чтобы сразу показать читателям авторский тонкий вкус к литературе и обостренное чувство прекрасного?..   

Речь героев выглядит крайне искусственно, даже ходульно.

«Прошу, доложи обо мне. Я уверена, твой господин примет меня. Ты ведь узнал, кто я? – она постаралась вложить в свою просьбу все то отчаяние, что переполняло ее» (с) О том, что женщина в отчаянии, сообщает автор. Причем он вынужден делать это напрямую, «в лоб», поскольку совершенно не способен передать отчаяние героини через ее речь, жестикуляцию или какие-то детали.

Женщину все-таки пропускают в дом. Сидящего в гостиной мужика зовут дором Василем, но на деле текст воспринимается, как фик про Рокэ Алву. Алва, как известно, проводил все вечера, рассиживаясь в кресле у камина, и пил вино, а каждому вошедшему (обычно Окделлу) предлагал налить себе вина и присоединиться. Бледная алвовская копия по имени Василь старается соответствовать. Тоже сидит в гостиной у камина, пьет вино и обращается к вошедшей к нему женщине с коронной фразой: «…но раз уж вы пришли, не угодно ли составить мне компанию?». Ну и дальнейший диалог, в общем-то, повторяет все настрявшие в зубах клише из фанфиков про Алву. Рокэ часто говорит о том, что он мерзавец и предатель – и Василь туда же. «Вы хотите, чтобы я признался вам в том, что я предал страну, присягнул [Марагонскому бастраду… пардон, опечатался] Белому Князю, являюсь одним из тех людей, которые виновны в смерти [Эгмонта Окделла] вашего мужа?» Пока автор таким незамысловатым образом вводит читателя в курс дела, пришедшая к Рок… к Василю женщина умоляет хозяина дома спасти себя и своего маленького сына. И в конце концов, в качестве ultima ratio, сбрасывает плащ, оставшись перед жестоким Ворон… Василем в чем мать родила. Оставим в стороне вопрос о том, почему эта дамочка считает собственную наготу таким неотразимым аргументом – может, вопреки всем его пафосным словам и мрачному кривлянию, на деле этот дор Василь – трепетный романтичный девственник, который никогда не видел голых женщин, и от вида обнаженных женских прелестей у него должно немедленно перехватить дыхание и помутиться разум. Черт с ним, меня больше волнуют более практичные вопросы…

Эта женщина явилась к хозяину дома среди ночи, оставив своего ребенка вместе со служанкой «в трактире неподалеку». Плащ она снимает так: «она встала, сделала шаг вперед и дернула за шнурок плаща. Ткань скользнула по ее телу, обнажая его». Очень удобный плащик для внезапного стриптиза, я не спорю. Но скажите, автор, если плащ скреплял один-единственный шнурок у ворота, то что мешало ему распахиваться при каждом шаге и от каждого порыва ветра? А снаружи ветер ого-го, в начале сцены он срывает с вашей Розы капюшон. Так почему все-таки только капюшон?.. Наденьте как-нибудь плащ, скрепленный исключительно у ворота, и походите в нем по ветру. Вам повезет, если он не собьется в ком где-нибудь за спиной. А ваша Роза, извините, должна была двигаться, пригнувшись, и держать свой плащ двумя руками – одной где-нибудь на животе, второй на уровне колена. Иначе никакого внезапного и неожиданного обнажения бы у нее не вышло, а была бы просто сумасшедшая голая женщина в плаще, которая ломится среди ночи в чей-то дом. Ну и еще, если позволите, спрошу чисто из любопытства – она ведь не босиком шла из деревни в дом к Василю? То есть, по идее, скинув плащ, она осталась перед ним не совершенно голой, а в одних туфлях или, того не легче, в сапогах? Отличная, наверное, была картинка. Вызывающая, на мой взгляд, скорее нервный смех, чем вспышку страсти.