Когда дорога сама выбрала тебя

Граф Сибирский

Глава одиннадцатая

Благородный граф Сибирский

И тут Безруков вспомнил о паспорте. Тот всегда лежал в кармане джинсов, но не снаружи, а внутри, нашитом зеркально заднему правому. И не просто лежал, а был герметично запаян в пластик. На всякий случай, который единожды уже приключался с Мишкой бездокументным и очень подозрительным для патруля внутренних войск, которые в тот роковой день ловили беглых уголовников. Очень уж болезненным вышел суточный урок в клетке.

- Меня величают Михаил Андреевич Безруков, граф Сибирский. Я инкогнито путешествую по миру, но могу предъявить верительную грамоту вам. При условии, что вы о том никому не расскажете, - высоко задрав голову, попаданец изобразил высокомерие, надеясь, что верно скопировал его с перстненосца.

- Ветувам да молчам за тебе, - ударил себя в грудь Данила, глянув на величественно кивнувшего старика.

Мишка распустил ремень, расстегнул джинсы и выудил паспорт. В полумраке прихожей золотой двуглавый орёл на красной обложке, да ещё под прозрачным пластиком произвёл на офицера убойное впечатление. Данила стал по стойке смирно. Но старик с золотой цепью весом в килограмм лишь кивнул и продолжил смотреть на паспорт. Пришлось Безрукову одолжить офицерский нож, аккуратно распороть пластик по шву и вынуть документ. Получив паспорт в руки и раскрыв на странице с фотографией, перстненосец дышать перестал. Он пялился на цветное фото с молодым Мишкой, как на чудо. Вернув документ, дед поклонился:

- Драго ми е што те поздравувам, благородниот господар грофот Сибир!

- Давно бы так, а то сразу – на кого карлачишь, кто твой хозяин, - пробурчал Мишка, засовывая паспорт в пластик и жалея, что теперь уже не запаять оболочку, как было.

Это мимолётное сожаление отразилось на его лице, иначе с чего бы старикан – как его Данила Крут обозвал? Боярин? – посочувствовал. Сказал что-то длинное, звучное, по интонации похожее на благодарность и сочувствие. Да, точно. Сочувствие и оправдание, как это звучит у прохожего, когда тот случайно на ногу наступит или замечется перед тобой зеркально, намереваясь всего-то уступить дорогу, из чистой вежливости. Мишка тоже в таких случаях ощущал неловкость и лёгкий стыд. Ничего не поняв, «граф Безруков», однако, решил спесивость не проявлять. Боярин и граф, они оба аристократы, так? На одном уровне? И чваниться Мишке не резон.

Он и поступил, как равный с равным – согнул шею в намёке на поклон, кивнул, собственно. А затем протянул руку старому боярину:

- Да нормально всё, не волнуйтесь. Проверка документов, я понимаю. Надеюсь, формальности улажены? Мне в гостиницу надо бы, вещи там, дела. И люди, опять же, с которыми я прибыл. Так что я пошёл.

Дед поклонился «графу Безрукову» не глубже, но расплылся в улыбке, показав четыре верхних зуба и два с половиной нижних. Тёмно-жёлтых, кариозных. Мишка понял, откуда шёл неприятный запах при встрече с боярином. Видать, о чистке зубов пастой перстне- и цепе-носец даже не слыхал никогда, а парадонтоз имел с детства. Но элементарная вежливость не позволила сибирскому травматологу гаркнуть на зловонного старика: «Закрой пасть!». Задержать дыхание – да. И с вежливой улыбкой повернуться к деду задом, к двери передом.

Офицер Данила исполнил обязанности вратаря. Или лакея – кто знает, как величаются слуги, распахивающие ворота и двери перед благородным господами? Свет ворвался в темноту прихожей, как взрыв, аж глаза резануло. Безруков зажмурился, пережидая спазм аккомодации – так называлось судорожное сокращение радужки при яркой засветке. Он вспомнил этот, давно, казалось бы, забытый термин внезапно - словно свежий ветерок в голове пронёсся и сдул, изгнал недавнюю хмарь. Глаза успокоились, привыкли к яркости, которая даже через веки давала о себе знать. Мишка осторожно, узкой щелочкой приоткрыл их. Нормально. И широко шагнул, выходя наружу.

День давно вступил в свои права и буйствовал, не щадя ни зелени, которая от зноя скукожилась и местами обвисла; ни кур, чьи раскрытые ключвы, на собачий манер, только языки на сторону не свешивались, кричали о жажде; ни людей, которые прикрывали свои головы колпаками, шляпами и намотанными тряпками. Непокрытая башка «графа Безрукова» тотчас получила солнечный удар. Не в смысле выбивания в обморок от перегрева, а именно что жар полуденного светила ощутимо рухнул на макушку. И нагрел её.

- Лето, - философски оценил Мишка горячий нежданчик, соображая, не будет ли ущерба для графской чести, если он рванёт в гостиницу бегом.

Оглянувшись, он заметил, что Данила Крут поспешает вслед, держа дистанцию шага в три. Не бежит. Ещё бы! Утром, заявившись в гостиницу, офицер был при полном параде и сейчас красовался в той же широкополой шляпе. Тень её закрывала не только лицо, а и плечи, лишь спереди сужалась, где пряжка сводила поля этаким форштевнем.

- Что же ты меня утром погнал, не дал шляпу захватить? – укорил его Безруков. – А у меня мозги сейчас закипят!

Данила Крут неожиданно смутился, сбился с печатного шага. Мгновение, не больше, он раздумывал, потом сорвал головной убор и протянул Мишке со словами:

- Те молам простете за глупост, драги грофот. Стави за моята капа за сега.

- Да ладно тебе, тут идти-то!

И «граф Безруков» отклонил предложение вежливого офицера. Слишком вежливого. Что заставляло подумать - с чего бы? В прихожей Данила вёл себя иначе. Довольно грубо вывел, вытолкал Мишку из светлицы, где остался ушитый князь-принц. Приставучий дедок спросил - Данила перевёл... И всё ещё крепко держал Мишку... А потом резко отпустил и даже отодвинулся, дистанцию набрал... Вот! Паспорт поверг офицера в шок, точно!

Тогда, рассуждая логично, можно сделать вывод – аристократов здесь не просто уважают, а даже побаиваются. Если старик-боярин с Мишкой  раскланялся, как ровня, то... Они равны по престижности? Нет, не то. Не престижностью такие люди меряются. Иным чем-то.