Когда дорога сама выбрала тебя

Особенности местной цивилизации

Глава восьмая

Особенности местной цивилизации

Проснулся Безруков от холода. Роса выпала обильно, промочила свободные края тряпок, которые он подстилал под себя. Виктор и Мальвина спали в обнимку – им было теплее. Поганцы кони всё-таки выбрались наверх и упрыгали метров на сто от ручья. Мишка сбегал за ними, отловил, распутал, привёл и заставил напиться впрок. Завтракать пришлось плотной застывшей кашей, в которую превратился жиденький вечером кулеш. Яковенко выглядел лучше. Отёки частично спали. Мальвина со вздохом уселась на своего конька и потрусила вперед. Мишка обошёл стан в поисках чего-то забытого или выброшенного. Не нашел. Зато вырезал себе длинный прутик. Стек, типа. Вдруг придётся коня подгонять?

День тянулся долго, нудно. Они шли по песку, делали привалы каждые пять часов, перекусывали, отдыхали. Рассёдлывать и оседлывать коней Мишка приноровился быстро. Но после третьего раза пригрозил Виктору и Мальвине:

- Учитесь, блин. А то брошу вас, тогда замахаетесь соображать, что к чему!

Помогло. На очередном привале майор справился сам и даже успел помочь Мишке в закреплении седельных сумок на Мальвининой кобылке. Потом троица попаданцев жарилась под нещадным солнцем, стонала и шипела от боли. Стертые в кровь бедра и отбитые до онемения зады причиняли боль, пусть не сильную, но постоянную. Мишка несколько раз спешивался, но надолго его не хватало.

Кони шли быстрее, нежели он, а бежать по песку – не самое приятное занятие, когда ты и сидя в седле обливаешься потом. Зато верёвочные стремена он улучшил. Догадался привязать к седлу и даже вставил в петли аккуратно подрезанные деревяшки, выстроганные из толстой ветки. Получились удобные подножки, на которые можно было опираться. Безруков попытался поймать ритм привставания на стременах, как делали киношные конники, но быстро отказался от такого занятия – задница заболела сильнее, чем прежде.

Но не это мучило его. Интеллигент, живший в благополучном мире, в мирном или умиротворённом – без разницы – он попал в ловушку, о которой не принято говорить в приличном обществе.  О ловушке этой знают военные психологи, умные священники и те бедолаги, которым довелось во время срочной службы убивать людей.

Да-да, не надо лукавить, играть словами, заменяя слово «человек» на – как бы менее травмирующее – «враг».  Враги тоже люди, совершенно такие же как твои соседи по дому, как одноклассники, даже если ты с кем-то из них дрался по мальчишеской задиристости. Солдаты, восемнадцатилетние инфанты, которым в школьные годы даже курицу резать не довелось, вдруг видят, как от их выстрела гибнет человек. Кровь, стон, кишки, отчленённые конечности. Нормального человека даже от чтения таких подробностей мутить начинает, а если такое увидеть?

Понюхать?

Ощутить брызги крови на лице?

Безруков, как полудеревенский житель, курицам головы рубил. В морге и анатомке -  так называют студенты помещение с прозекторскими столами – в обморок не падал, в отличие от некоторых. Поэтому и пошёл в травматологию. Но одно дело резать тело спящего под наркозом пациента, чтобы потом зашить и спасти его от смерти или инвалидности, а совсем другое – вогнать нож в живого и здорового. А потом видеть, как он агонизирует.

В горячке спасения собственной жизни Мишка как-то справился с собой. А сейчас, когда его отпустил страх смерти, он вернулся в привычную ипостась «гнилой интеллигенции» - если использовать ярлык товарища Ленина, вождя российского пролетариата. И чувствовал себя травматолог Безруков весьма и весьма скверно. Переживал. Боролся с собой, сознавая, что да, он убийца и, всё-таки, отстаивая право оставаться порядочным человеком.

Борьба шла долго, с переменным успехом. Михаил Андреевич так углубился в себя, так запутался в степенях и критериях самооценки, так завяз в неупорядоченных, как оказалось, морально-этических и нравственных дебрях, что пропустил мимо ушей разговор попутчиков.

Очнулся он, когда солнце ощутимо склонилось к западу, а берег разительно изменился. Песок пропал, вместо него пошла крупная галька, затем скалы зашли в воду и преградили путь. Пришлось возвращаться, искать подъём к степи.  Место нашлось быстро – пологий овражек. Прежде чем выйти из него, Мишка спешился, осторожно поднялся, из-за дерева огляделся и сразу заметил набитую дорогу. Рядом. По которой лениво плелись две понурых лошадёнки, впряжённых в обыкновенную телегу с бортами из широких досок. Кажется, она называлась дровни? Правил лошадьми мужичок с ноготок, тоже понурый.

А вдали, километра четыре, не больше, темнело творение рук человеческих – сплошной забор серого цвета, над которым высились дома. Деревянные, с пологими крышами, один в один с сельскими избами. И какая-то вышка, похожая на геодезическую.

- Добрались до жилья, - обрадовал спутников Мишка. – Полчаса, час. Вопрос - идём сейчас или переночуем здесь и утром уже пойдем выяснять, куда попали?

- Мне надо привести себя в порядок, - потребовала Мальвина.  

- Без разницы, - согласился Виктор.

- Тогда устраиваемся, - подытожил Безруков.

Привычно расседлав мерина и сдав его майору для выводки, он удостоверился, что надоевшая каша варится, а повариха задумчиво перебирает трофейные тряпки, как велено. Все при деле, значит, можно заняться собой. Ощупав лицо, Мишка задумался. Коротенькая «оксфордская» борода кололась, зудела. Мешала, одним словом. Выпросив у Мальвины зеркальце, Безруков с неудовольствием обозрел свою совершенно мироедскую рожу:

- М-да… Сбрить к чертям. А чем?

Спустя пару минут решение нашлось. Мишка вспомнил, что в седельной сумке лежит точильный камень. Владеть опасной бритвой он научился давно, на спор с приятелями, так что оставалось лишь наточить и направить подходящее лезвие. Нашлось и такое, как ни странно. Один из ножей, самый тонкий и длинный, который прямо-таки вымогал название «стилет» или «мизерикорд», хорошо резал кожаные ремни. Им Мишка и занялся. Поплёвывая на камень, он нежно водил лезвием туда-сюда, периодически проверяя остроту на руке. Когда волоски стали срезаться, пришла пора правки на ремне.