Когда дорога сама выбрала тебя

Сатори и конфликт со-попаданцев

Глава четвёртая

Сатори и конфликт сопопаданцев

Блажен, кто после адской нагрузки, неважно, в спортзале или разгрузив машину с пиломатериалом, может уединиться с бутылочкой охлаждённого пива. Или после фитнеса и душа - со стаканом свежего сока, при тебе выжатого мамой (не путать с барным фрешем!)

И вот оно, блаженство, вливается в тебя, заполняя тело целиком, выдавливая из головы повседневную ерунду. А затем  наступает "состояние просветления",  то самое "сатори", которое приверженцам дзэн рекомендуют достигать путём мудрёной медитации. Фигня она, эта японская кэнсё, вместе с садами камней и чайными церемониями!

Циньюань тридцать лет учился постигать "конечный покой", пока не преуспел, так? Безруков одолел свой путь намного быстрее.  Закончив институт и приступив к работе, он тренировки не забросил, а пиво себе позволить мог намного чаще, нежели в студенчестве. Сатори, сиречь, просветление, этим воспользовалось и, как единожды накрыло кайфом, так и продолжала нисходить на отдыхающего Мишку. Не после каждой тренировки, конечно, но довольно часто.

Сегодня, отпахав трофейщиком и могильщиком, попереживав на тему первого убитого врага и оправдавшись, он сподобился расслабиться  и словить сатори без пивка.  Перенапряжённые мышцы спины постепенно перестали ощущаться. Тело стало почти невесомым. Вместо мыслей пришла звенящая пустота, где врач Безруков осознал подлинный уровень собственного везения: «Счастье второго сорта». По сходству с рассказом какого-то фантаста.

Был бы Мишка настоящим везунчиком – не попал бы сюда вовсе. Или угодил бы в царское тело. Или с напарницей шикарной. Пусть даже не магессой, но обалденно красивой и умелой девушкой. Положа лапу на сердце, очень нравилось Мишке в своё время читать Валина. потому, что автор владел слогом. Не ради сюжетов, хотя искра божия была у мужика, в отличие от монотонного Поселягина.

Катрин, основная героиня Валина, сразу стала симпатична Безрукову, несмотря на откровенно лесбиянское поведение. Что характерно, девки, разной степени крутизны, из Валинских романов, такие как Даша, Марина, Блоод, Фло – почти поголовно уклонялись в лесби, что Безрукова навело на подозрение: «Автор не женщина ли?» Но на отношении к Катрин подозрение Мишкино не отразилось. А что такого, собственно?

Фривольные ласки, ну, которые на грани фола, Безрукову и самому неслабо нравились. Их что получать, что доставлять – не стрёмно, ведь в отношениях любящих существ запреты излишни. Между мужчиной и женщиной. Даже между женщиной и женщиной. Но два мужика? Бр-р-р… Говномесные соития Мишка не приветствовал. Понимал, что мозги у каждого съехать могут, однако любовь пидо... , пардон, геев, как-то неэстетично смотрелась. Врач Безруков знал, чем пахнет содержимое прямой кишки. И совать туда орган, который дорог? Ни за что! Лучше мастурбация.

- Но с Катрин интереснее…

Нижепоясной орган Безрукова слегка напрягся. Мысли стали сладко томными, мечтательными. Да уж, высокая блондинка с навыками рукопашника – идеальная подруга. И жена. Рост – одинаковый, ментальность одинаковая, не дура, не истеричка, а что командовать любит, так флаг ей в руки и барабан на шею. Какая разница, кто рулит? Семья – это когда ты впрягаешься во всю силу, зная, что супруга тоже не сачкует. И секс, само собой, нужен качественный, с полной отдачей. А чтобы жену хотеть – она должна быть красивой. И молодой. Чтоб не жмуриться, как пришлось бы на Мальвине. Она же старше поповой кобылы, лет полста, не меньше…

«Тьфу! О чём ты думаешь, Безруков? День без бабы не можешь!» – оборвал себя, осудил, рассердился, повернулся на бок и сдуру плюнул перед собой Мишка.

Сатори как ветром сдуло. Грубая реальность грубо заявила о несовершенстве мира. Плевок повис на коренастом стебельке, и  раскачивался, напоминая неэстетичную насморочную слизь.

Сорвав и отбросив подальше неповинную травинку, Безруков решил, что достаточно отдохнул. От сел, подтащил к себе высохшие портянки, ботфорты, опустил вниз широкие отвороты и заинтересованно уставился на эту неожиданно удобную обувь.

Сапоги, да, но лишь по внешнему виду. Те, хорошо известные всем рыбацкие резиновые дерьмодавы, тяжёлые и жёсткие - даже рядом не лежали с удивительной ручной работой. Безрукова поразила внутренняя отделка. В голенищах желтела тонкая кожа, гладкая, пришитая ровной и почти незаметной строчкой. Чуть ли не машинной. Они сели на ногу, как послевоенные хромачи отца, которые тот неведомым способом сохранил аж до 1992 года.

- Отец… мама…

Почему он вспомнил родителей, Мишка не знал. Может, похороны стольких человек так на него повлияли? Или просветление сказалось? Безруков вдруг пожалел себя, как ребёнок. Нет, не до слёз, сладких, успокоительных. Отнюдь. А с грустью и печальной констатацией факта, что вот сдохнет здесь некий Безруков Михаил свет Андреевич, и будет ему собачья смерть в неведомом краю на неведомой планете. Никто его добрым словом не помянет.

- Вот как даже, - пробормотал Мишка, стесняясь самого себя, - раньше я почему этого не понимал, а? А оно так и было, как есть… Мало я времени уделял старикам. Как неродной…

Мишка зажмурился и представил, как прижался бы к маме, погладил по седой голове, чмокнул в щёку, наделил сыновней лаской и получил бы отзеркаленную материнскую. Посидел бы с отцом с часок за шахматами, выиграл-проиграл, оно важно ли? а отцу–то такое общение в радость. Безруков словно застыл перед воспоминаниями, и осознал, что мог, а не успел ничему путному научиться у отца-матери. Ни как себя вести с женщинами, ни как с начальниками, ни как ставить перед собой цели, ни как добиваться их воплощения в реальность.

В детстве он любил родителей. Авторитет матери - а отца тем более! – были абсолютными. Полвека разницы – это столько житейского опыта! Родители знали всё. И отвечали на все вопросы. Кроме одного – почему он один, без братьев и сестёр. В студенчестве Безруков сообразил, проблема была с репродуктивными органами родителей. Не могли старики иметь детей, пока медицина не справилась с их патологией.