Когда палач уснёт

Размер шрифта: - +

Пролог

 В салоне тепло и пахнет шерстью. Он соскальзывает в сон, пытаясь удержаться на краю реальности, но так уютно под пледом, что сопротивляться нет никаких сил, и он сдаётся, засыпает. Сны приходят тут же, будто стояли за плечом, ждали своего часа, а теперь, вольные, играют с ним. 

 И снится ему дом, старый, там он жил ребенком, когда родители оставляли его на попечение бабушки и деда, а сами отправлялись куда-то далеко-далеко, в невообразимые дали, где строили плотины и электростанции. 

 А ещё снится кошка. Обычная трехцветная кошка – это к счастью, всплывает мысль, – Машка, что ловила мышей лучше всех, умела мурлыкать на разные лады и каждую весну приносила котят, которых бабушка затем раздавала на рынке.

 В доме старом горят огни, стекла дробят свет, превращают его в бесконечную гирлянду, и он следит за тем, как хоровод искорок тянется к нему, опутывает руки, слегка покалывая кожу. Он любуется своими ладонями: если поднести их друг к другу, то между ними возникает крохотная молния. Она шипит, и шипенье это превращается в мяуканье, а руки оборачиваются лапами, и вот уже он несётся изо всех сил, летит по улице вниз, а позади раздаётся лай, и он бежит-бежит-бежит...

 ...и падает в воду, выбивая дух, захлебывается тёплой водой. Он снова гостит у бабушки, в маленьком провинциальном городке, где есть река и больше ничего, и эта река кормит, поит и развлекает своих людей как умеет, а потом берет с них плату, и сегодня настал его черед. Скользкие водоросли щекотятся, лезут в открытый рот, тянут вниз, в прохладную темноту, но ему нельзя, совсем невозможно остаться на ночь – объясняет он бабушке, – мне надо идти, меня ждут, встреча назначена. И Машка снова лезет под ноги, постаревшая, полуслепая, она оставляет на брючинах свой цветной след, а потом обиженно мяукает, когда он – случайно! и стыдом обжигает щёки – лягнул мягкий, доверчиво подставленный бок.

 Во сне он крутится, след сползает, и становится слышен звук работающего радио. Певица мурлычет о любви, и так это похоже на Машку, о которой и мыслей не было вот уже много лет, что он задыхается от воспоминаний, хватает скрюченными пальцами обивку и просыпается. За окном темно. На переднем сиденьи таксист.

 — Долго я спал? — Голос хриплый, царапает горло. А воды он и не купил. Ну ничего, приедут, там и купит бутылку, магазины же у них работают.

 — Не-а, — оборачивается водитель. Ему скучно ехать со спящим пассажиром, но важная же особа, такого страшно разбудить орущим приёмником. — Может, час. А вы, товарищ палач, по делам в Энск? Или так – по родственному?

 — По делам. 

 — Ой, — таксист бросает руль, хватается за голову. — Да вы что? Да откуда ж у нас эта зараза взялась? Вроде повывели всех, вычистили... Что ж это... А дети? Надо же сказать...

 — Не надо. Следите за дорогой.

  На рассвете он выходит у гостиницы, маленькой, провинциальной, оформляется у зевающей тетки и, смиряясь, усаживается на продавленный матрас.

 В досье нет фотографий, но ему они и не нужны. Палач чует свою цель издалека, не поддаваясь проклятому колдовству. То-то так ломит виски – глупая ведьма пыталась зачаровать его, вот и снился всякий бред, выдавая на-гора всё, что казалось чужому сознанию страшным. Молодая, наверное, слабая.

 В окна лезет солнце, он курит в распахнутую створку, собирается с духом. По соседней крыше гуляет кошка, не обращая внимания на чёрного человека – чёрное пальто, мундир, ботинки, даже волосы и глаза черны. Чернушка – так говорила бабушка, снова всплывает из глубины. Ведьма!.. Взбаламутила мысли, подняла со дна ил.

 В вестибюле никого, наверное, болтливый таксист не удержал язык за зубами, или же тётка заглянула в документы. Он выходит на улицу и осматривается. Чутьё зовёт его направо, к скромному скверику с неизменным памятником и лавочками. Он не сопротивляется. 

 Пожухшие листья приятно хрустят, и он старается идти по ним, чтоб продлить удовольствие. У каменной стелы лежит букет, цветы совсем свежие, из стеблей сочится сок; нос дразнит запах ведьмы – в нем соль пепла, сладость гнили, острота речных водорослей. Была, была тут ещё недавно, специально прошлась на виду у врага, оставила метки. Кошка драная. 

 Он покупает в ларьке у выхода бутылку воды и, жадно глотя, опустошает её. Жажда сушит всё сильнее, но ему не привыкать, это лишь один из симптомов. Он идёт по следу, не торопясь – а зачем? Ей некуда деться, он же не единственный палач, отправленный в Энск, просто добрался раньше остальных.

 Давно он не был на охоте, отвык от предвкушения, от радости терпения, когда сутками следишь за матёрой ведьмой, обпившейся силой, высматривая нужный момент, единственно верный и точный, а потом наносишь удар и даже ловишь отголоски чужого, но теперь-то бесхозного могущества.

 За сквером потянулись улочки, будто и не городские вовсе: вишни да яблони за заборами, из невысоких труб одноэтажных домишек тянутся вверх струйки дыма, кое-где под заборами торчат деревянные скамейки. И снова никого. Даже если народ не знает о ведьме, то чует, что не все в порядке. Особо чувствительные даже в больницу попасть могут.

 За ним увязался пёс. Пробежал, лениво побрехивая, пару кварталов, а потом, завидев дом – её дом, проклятый – заскулил, поджал хвост и сбежал. Мол, разбирайся сам, человек, а мне пора, у меня хозяйка ещё не бужена.

 Он толкнул железные ворота и вошёл. Ждала. Сидела на ступеньках дома, простоволосая, в домашнем халате, и ждала.

 — Гражданка Смирнова? — скучным голосом спросил он, а рука уже нырнула в карман, схватила крест.

 — Ну, я. — Следит за ним исподлобья, хмурится. Умирать не хочется никому, даже ему, не самому счастливому, не самому лучшему палачу.



Матильда

Отредактировано: 06.11.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться