Когда возвращается радуга. Книга I

Глава 10

Глава 10

 

С начала недели и до дня священной пятницы Константинополь содрогался от воплей казнимых заговорщиков.

Город притих в сладком и порочном ожидании новых зрелищ, ибо, как известно, ничто так не заставляет ценить собственную жизнь, как вид мучительного и насильственного завершения чужой. А как при этом греет душу ощущение собственной безопасности! Ты-то ведь не замышлял против Повелителя, не строил козни и не участвовал в заговорах; ты чист, как кусок горного хрусталя, и потому лично тебе бояться нечего.

И ничто так не укрепляет в преданности и верности трону, как вид насаженных на пики голов врагов его, и полотнищ снятых целиком кож, и корчащихся в муках, ещё живых ошкуренных тел, которых вскоре умертвят из жалости... Да, из жалости. Поскольку, не желая в дальнейшем выслушивать от «просвещённой» Европы обвинения в излишней жестокости, султан при вынесении приговоров предателям ознакомился с разнообразными способами умерщвлений, предложенными визирями, и отверг некоторые, наиболее изощрённые: такие, как медленное опускание в кипящее масло, ритуал «Тысячи порезов», «долгое» колосажание, разрывание лошадьми... К слову сказать, Солнцеликого приятно удивило множество рекомендаций, поступивших от советников, особенно от тех, кто до сегодняшнего дня слыл чересчур мягкотелым. Должно быть, свободные после ареста заговорщиков высшие посты в Диване оказались столь привлекательны, что пробудили в бывших тихонях настоящую кровожадность, а может, и истинную сущность, до того момента тщательно скрываемую.

Европа, щедро снабжающая подвалы своих Инквизиций прогрессивными орудиями пыток, и впрямь неодобрительно покачала коронованным головами, епископскими тиарами и военными шлемами. Смотрите-ка, да он, оказывается, гуманист? Стареет Хромец, стареет. Не иначе, как размяк с годами, кровь уже не бурлит. А бывало, после бунтов сам казнил по десятку осуждённых, на остальных же расставлял визирей и пашей с ятаганами, чтобы тоже кровушкой забрызгались...

Но вскоре мягкосердечие султана и его милосердие к семьям заговорщиков, не растерзанным толпой и не сожжённым вместе с жилищами, а всего лишь сосланным в дальние африканские провинции, объяснилось. По случаю некоего грядущего радостного события в султанской семье, сразу же после карательных мер город накрыло грандиозным недельным празднеством, и вскоре уже мало кто помнил о крови, пролитой перед Фонтаном Палача. Что касается имён казнённых... Нет, их не проклинали в мечетях, как можно было поначалу предположить. Проклинать – значит лишний раз поминать всуе, возбуждая людскую память и сея семена сомнений в почву новых интриг. Забвение куда действеннее и надёжней. Их просто вычеркнули из памяти. Навсегда.

Жизнь продолжалась.

...Хвала Всевышнему, подробности расправы над заговорщиками не дошли до ушей Ирис. Аслан-бей, пояснив, что не может держать её в неведении от того, что творится за стенами, кратко сообщил о готовящихся публичных казнях, и настоятельно просил не выходить в эти дни из дому. Страшные показательные зрелища порой излишне возбуждают толпу и часто сопровождаются волнениями на улицах, добавил он, поэтому женщинам в такое время безопаснее оставаться в четырёх стенах.

Ирис и не думала возражать. Своему эфенди она верила безоговорочно, да и привыкла к уединению. К тому же, она не скучала, не то, что в гареме. Конечно, новому дому далеко было до размаха ТопКапы, но здесь не слонялись толпы дев, не знающих, чем себя занять, и не сбивались с ног в попытках им угодить целые сонмы рабынь и евнухов… Нет, в жилище табиба прислуга старалась не появляться лишний раз на глаза, дабы не отвлекать хозяина от благочестивых и научных размышлений, а потому – пустые комнаты, залы и галереи казались огромными. Ирис могла бродить по ним часами, причём, в отсутствии хозяина и гостей заглядывать и на мужскую половину дома, любоваться коврами и гобеленами, развешанными на них коллекциями оружия, благоговейно перебирать в библиотеке старинные свитки и тома; и даже заняться обустройством на женской половине комнаты для рукоделия, хотя ещё не знала, начнёт она им заниматься или нет…. А ещё – у неё, наконец, появилась собственная опочивальня, которую она ни с кем не делила. Ей разрешалось ходить, где угодно, ведь она сама – подумать только! – стала госпожой! Было и смешно и неловко, когда, в знак уважения, пожилые слуги и служанки торопливо сгибали перед ней в поклонах закостеневшие от возраста спины. Она страшно смущалась, пока, наконец, набравшись смелости, не запретила им кланяться до земли.

А ведь права оказалась Айлин-ханум, говоря, что, дескать, прислуга у табиба ненамного моложе его самого... Няня Мэг, приставленная Аслан-беем помощницей к домоправительнице, была, пожалуй, самой молодой из нынешних челядинцев лекаря. Наверное, поэтому-то эфенди и не возражал, когда чернокожий Али, появившийся в доме на следующий же день после свадьбы, добровольно взял на себя обязанности помощника престарелого управляющего. То, что нубиец оказался евнухом, удивительным образом сыграло в его пользу: престарелые служанки Гюльджан, Зульфия, Фатима и Хатидже, считавшие себя достаточно молоденькими, чтобы не только хозяйствовать, но и вводить в соблазн мужчин, узнав, что теперь с ними под одной крышей поселится ещё не старый раб новой госпожи, поначалу ударились в панику. Но, поняв, что их добродетелям ничто не угрожает, окружили нубийца заботой и вниманием, разве что «сыночком» не величая. Управляющий, которого за глаза все называли «дедушка Гуссейн», поначалу ревновал новенького и к престарелым красоткам, и к своим обязанностям, коих боялся лишиться вместе с местом. Но вскоре сменил гнев на милость. Теперь он мог позволить себе куда дольше обычного поспать поутру, или задержаться после трапезы с чашечкой кофе и неспешным разговором с тем же новым помощником, да и просто коротать время в обнимку с кальяном, зная, что Али не подведёт и управится с делами не хуже его самого.



Вероника Горбачёва

Отредактировано: 01.02.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться