Конец - это Начало. Своя кровь

Размер шрифта: - +

Глава 18

Из тёмных, провонявших мертвечиной коридоров Тайного Дома выход был один — долгий подъём по узкой лестнице, что тянулась, казалось, из самых недр земли. Высокие, выбитые в белой горной породе ступени давно уже стали чёрными от грязи и крови. Некогда ровные края их пообтесались и раскрошились бессчётными шагами служителей, которых Борута как-то невзначай окрестил «повитухами», хотя на мудрых деревенских старушек они совершенно не походили. Эти повитухи были широкоплечими, низкорослыми стражами земных недр — пещерниками. Их лысые затылки, казалось, начинались прямо от спины, а рябые, будто поклёванные воронами лица знали лишь одну гримасу — хмурую злость. Оно и неудивительно, ведь работа их была монотонна и страшна — помогать навьим женщинам, ставшим жертвами явьих колдунов, избавиться от скверны.

Бедняжек привозили на телеге, запряжённой железным конём. Придерживая свои огромные животы, они шатко, словно в хмельном дурмане, спускались под землю и исчезали в темноте длинных коридоров.

Через несколько дней возвращались: их, сваленных небрежной грудой на одноколёсную тележку, привозили к входу повитухи. Здесь уже Борута, взбираясь по неровным ступеням, перетаскивал трупы наверх. Там складывал в повозку и сопровождал груз за кряж белой горы, испещрённой красными прожилками самоцветной породы. Гора эта напоминала ему другую: ту, что в телеге, — из обнажённых белых тел рожениц, измазанных собственной кровью, и их уродливых младенцев.

За горой гудело, вырываясь из трещины в земле, синее пламя. Скинув трупы в огонь, Борута ехал обратно. Там возница повозки, шушера какого угодно клана, что привёз сюда этих женщин ещё живыми, получал от поджидавшего у входа повитухи особую бумагу с гербом и, закинув в бок железного коня горючих камней, убирался прочь.

Обозы приходили часто, каждые три-пять дней: иногда полные, иногда всего-то с одной впавшей в забытьё бедняжкой.

 

Жил Борута внизу возле лестницы. Дальше третьего поворота коридора ему было настрого запрещено соваться, но крики рвущихся в родах женщин разлетались по каменным кишкам Тайного Дома легко и звонко — как песня над рекой. От этих криков накатывало отчаянье. Спасало только пойло, подливаемое повитухами в ржавый кувшин, что висел на цепях у входа в Боруткину нишу. Выдолбленная в отсырелой стене ниша служила ему и постелью, и столом, а зачастую, когда в ожидании обозов кандалы его приковывались к каменной глыбе, и отхожим местом. Горькое пойло обжигало язык и долго отдавалось во рту приторным, смутно знакомым ароматом, но помогало хорошо. Чувство безысходности отступало. Даже гниющие под кандалами раны переставали тупо пульсировать, и освобождённый от боли рассудок жадно искал ответы...

 

Гроддо, повитуха, что был за старшего у встречающих обозы, сочувствовал Боруте. Втихаря снимал с него оковы, подкармливал жареными крысами и угощал свежим пойлом.

— Проклятая жизнь… — хмуро ворчал он, глядя, как Борута вытаскивает из раны червя. — Разве виноват ты, что родился наполовину исчадьем Яви? А теперь должен терпеть это. Погоди…

Он щедро плеснул из кувшина на рану, и Борута зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Проклятые явьи, Совпадение им в кишки, заполонили Навь… А ты не поддавайся! Гони их скверну из себя!

— Легко сказать — гони… А я чувствую, как она нутро мне жжёт! Хоть сердце вырывай, так тошно от неё!

— Тёмная Жива тебе в помощь. Как вернёшься на заставу — сразу в яму!

Борута обхватил голову руками, и Гроддо сунул ему кувшин:

— Пей!

Дождавшись, пока тот оторвётся от пойла, кивнул:

— Каждый раз, идя в яму, вспоминай, что их колдуны творят с нашими бабами. Что творят со своими же выродками! А ведь они, хотя и проклятые, а всё ж безвинные младенцы…

— Не по-ни-ма-а-а-ю… — Борута замотал головой, пытаясь поймать ускользающую мысль, и всё вокруг тут же пошло кувырком — как можно забрать кровь у ещё нерождённого? Он же… внутри?!

— Э-э-э… На то они и колдуны, Совпадение им в кишки!

Борута зарычал, сжимая кулаки. Перед внутренним взором стояли ступеньки, покрытые липким налётом протухшей крови, и уродливые тельца вперемешку с трупами матерей. Было нестерпимо тошно от мысли, что и сам он, хотя и невольно, имеет отношение к проклятым явьям.

 

Иногда после таких попоек ему снился сон, будто он превратился в бревно и плывёт по кровавой реке куда-то вглубь каменных кишок. Подступала к горлу жареная крысятина, не хватало воздуха. Жар сменялся ознобом, озноб — жаром. А вокруг — непроглядная темень. Из неё могло проступить вдруг лицо того старика, который одним коротким словом отправил Боруту сюда. Лицо Орденца Высшего Уровня Прититора девятого. Оно склонялось так низко, что Борута чувствовал его затхлое дыхание, и следом всегда приходила боль. Тягучая, сковывающая, выжигающая. Она убивала, и смерть бы наградой за мучения, но каждый раз, едва только она начинала холодить бег мыслей, появлялся голос: «Живи!» Ласковый женский голос. Мысли тут же ускорялись, возникали образы: главная площадь заставы, вереница молодых лешаков, ударяющих вышедшего из ямы дубиной, и их ритуальный крик: «Помни...» «Так помни или живи?» — эта мысль вырывала Боруту из оцепенения, и тело оживало. Становилось понятно, что он вовсе не бревно и не плывёт в кровавом течении, а лежит на полу своей ниши. И сон этот — всего лишь страшные воспоминания о земной науке. Только откуда в них женщина с золотыми косами и её голубые глаза, полные покоя?



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться