Конец - это Начало. Своя кровь

Глава 2

 

Шёл восьмой день, как Тимофей ничего, кроме сырых грибов и ягод, не ел. Рубцы на спине вспухли и сочились гноем пополам с кровью. Каждое движение доставляло мучения. Он метался по тайге, надеясь выйти на раскольников, но то ли места были не те, то ли дед Антип наврал…

 

Всё ему здесь было не так. Привыкший к Хопёрским степям, Тимофей начал тосковать по ним уже тогда, когда его только-только повезли на Нижегородчину, в подарок помещику Щеколдину. А уж прибыв на место, и вовсе сам не свой сделался. Стал вспыльчивым и дерзким, за что получал розог чуть ли не каждый день. Новый хозяин был человек справедливый, попусту холопов не портил, но и к бунтарству не поваживал. Тимофей же — будто сам просился на скамью. Вот так однажды высекли его в сердцах до мяса. А когда лежал он в людской, не смея пошевелиться от боли, подсел к нему старый конюх — дед Антип.

— Бестолковый ты, Тимоха. Ох бестолковый!.. Тебе бы обождать, притерпеться… Глядишь — женили бы тебя. Работник-то ты, должно, важный! Вон плечищи-то какие…

— Уйди, дед! И без тебя тошно…

— Во-во… — Увидев, что никого поблизости нет, старик склонился ближе. — А ежели ты такой вольный, то бежать тебе надо, иначе запорют здесь до смерти.

Тимофей приподнялся:

— Бежать? Куда?

— Да в леса, куда же ещё. Тут места такие… В тайге выйдешь на раскольников, обживёшься с ними — всё лучше, чем в землю слечь.

 

Сказано — сделано. Уж каким чудом, но Тимоха бежал. Шёл он, как и велел дед Антип, держась Керженца. Иногда захаживал глубже в лес. Один раз чуть не нарвался на погоню, но Бог миловал. Однако старообрядцев так и не встретил.

 

Проклиная всё на свете, обессиленный, выполз он на высокий, заросший мягкой травой берег и глазам своим не поверил. У среза воды, зацепившись за топляк, качалась на волнах корзина, а в ней — белая скатёрка. А уж под ней — даст Бог хлеб или ещё что съестное. Мигом слетев с кручины, Тимофей схватил добычу и обомлел — в корзине, в ворохе полотна лежал младенец. Сначала показалось — мёртвый, но тот сморщил нос и разинул пасть — вот-вот заорёт. Покраснел весь… и не издал ни звука. Тимоха замер в нерешительности: ну куда ему — покалеченному, голодному беглецу — ребёнка выхаживать? Жалко, конечно… Сразу вспомнилась оставшаяся у прежнего барина семья — батя, мамка и трёхгодовалая сестричка. Вот, кажется, только такая же была — махонькая и крикливая. Крикливая? Он глянул на безмолвно орущего младенца. Надо же — немтырь… Хоть и не хотел, а подхватил его на руки и сунул в раззявленный рот мизинец. Тот жадно присосался, но скоро снова зашёлся в немом плаче.

— Я-то думал, мне тяжело… а у тебя судьбинушка похлеще будет! Что мне с тобой делать? Уж прости, Христа ради, но бывай как знаешь. Я тебе не помощник.

Он положил дитя обратно и полез вверх по склону. Оттуда обернулся — корзина белела на волнах таким же немым, как и ребёнок в ней, укором. Не отпускала.

— Да что ж я… Совсем одичал? Что делаю-то?

Вернулся. Взял младенца на руки.

— Ну? Пойдём с тобой Щеколдину кланяться? А если уж не дойду я — не пеняй, сам плохой, едва на ногах стою. И есть у меня нечего… — так, приговаривая, пошёл прочь.

— А что же ты, добрый человек, приданое не забрал?

Тимофей крутанулся, скривившись от боли в спине, и обмер... Возле самой воды стоял мужик не мужик, купец не купец — дядька с бородой до земли. Синий кафтан отливал перламутром и, под стать ему, синели большие, выпученные глаза. Босые ноги походили на утиные лапы — с перепонками между пальцами — и поблёскивали серебристыми чешуйками.

— Я говорю — приданое забери. Небось, пригодится-то?

Повёл пальцем, и из-под ветоши, оставшейся в корзине, выплыл кошель. Повисел немного в воздухе и упал, рассыпавшись золотыми монетами. Посмеиваясь, дядька приблизился:

— Это вот невестушка моя.

Он погладил щёчку ребёнка. Руки его были — как и ноги — перепончатые, в мелких чешуйках.

— Знахаркина обещаночка. Да только уговор она поставила — малютка вырасти сначала должна да расцвести на вольном воздухе. Так ты, добрый человек, подсоби мне — возьми на воспитание сироточку?

— Мне бы самому не сгинуть…

— Об этом не беспокойся, я в долгу не останусь. Всё тебе будет — и дом, и няньки-кормилицы для дитяти. И сам вольным станешь да богатым. Хочешь? А как придёт срок и вернёшь мне обещанку, так одарю тебя золотом — сколько сам весишь и ещё столько же. Ну?

Тимофей хохотнул и попятился, собирая пальцы для крестного знамения.

— Ты, мил человек, не дури! Я этого дела не боюсь, а осерчать могу… — голос дядьки стал гулким, как пустой колодезь. — Добром спрашиваю. А не хочешь — так иди на все четыре стороны. Всё одно — недолго тебе осталось…



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться