Конец - это Начало. Своя кровь

Размер шрифта: - +

Глава 3

 

В низовьях Керженца объявился вдруг мельник. Поговаривали, что сам он из Архангельских промышленников. Занесло его в Нижегородчину, да не куда-нибудь, а — понятно, что по незнанию — на Чёртов омут. С незапамятных времён стояла тут заброшенная мельница. Сколькие пытались прибрать её к рукам! Место-то — лучше не придумаешь. И запруда готовая, и сруб хороший, крепкий. И через лес, будто сама собой, вдоль бегущего к Керженцу ручья тянулась гожая для повозок дорога. Но все прежние хозяева или плохо кончали, или бежали из тех мест, побросав всё добро, и рассказывали потом страшные истории о том, что никакая эта мельница не заброшенная, а хозяйствует на ней сам водяной. В запрудном же омуте царство его подводное, куда он на зиму проваливается. Потому и не пускает он к тем местам людей, а тех, которые понастырнее, со свету сживает...

Но дурная слава — дурной славой, а у мельника Панфилова дела пошли. Народ поначалу приглядывался, сторонился. А потом потянулся. Муку Панфилов молол аж пяти сортов и вдвое быстрее, чем прочие, и сколько ни пытались проведать о его жерновах соседские мельники — ничего у них не выходило. Хотели выжить его через закон, но и тут не вышло — оказалось, у Тимофея Разумовича на ту мельню имелись все документы, и не сам по себе он припёрся, а законным хозяином.

Так и пошла о Панфиловской мельнице слава громче, чем о самом Чёртовом омуте. Потянулись к нему обозы со всей округи. Одно неудобство — не пускал Панфилов у себя в избе помол пережидать. На других мельнях как — вот вам крыша над головой, вот вам нары — отдыхайте, покуда зерно сработается. А тут — куда хочешь девайся. Хотя у самого мельница здоровая, места там — как в помещичьем доме. А из семьи — только дочка годовалочка. Хорошая такая девчоночка! Волосы — будто пшеница, глазищи голубые, чистые-чистые! Ласковая, доверчивая. Только немая. Мельник за дочкой аж трясся весь, так любил. По этому поводу народ тоже много сплетен напридумывал, но Тимофей Разумович их не слушал, да и вообще жил замкнуто. И, видать, было от чего.

 

***

 

Обещание водяной сдержал — дал и дом, и промысел, и богатство со свободою. Был беглый Тимошка восемнадцати лет от роду, а стал сорокалетний промышленник из вольных — Панфилов Тимофей Разумович. На людях изо всех сил старался подходить бородатой, чуть хмурой личине, а в душе оставался молодым. Девочку назвал как сестричку, что осталась где-то в прошедшей жизни, — Дарьей, Дарёнушкой то есть, потому как не иначе Господь Бог подарил ему это утешенье.

В первую же ночь, как чудным образом перенёсся Тимофей на незнакомую мельницу и устроился ночевать, постучались к нему две женщины. Одна — старая, лет пятидесяти — назвалась нянькой. Вторая — молодая, рыжая, как огонь, полногрудая девка — сказалась кормилицей. Звали её Фроськой. Накормив младенца, она передала его няньке и выскользнула из дома. Тимоха прокрался следом.

 

Скинув длинную рубаху, красавица плескалась в заводи. Её бледная кожа, казалось, светилась под луной, длинные волосы струились по спине и груди. Заметив Тимоху, Фроська плеснула в его сторону водой:

— Что вы, папанечка, пристало ли вам за кормилицей подглядывать? Ха-ха-ха! — И, бесстыдно выставив груди, поплыла на спине вдоль берега. — А то, может, искупаться пришли, Тимофей Разумович? Так давайте, всё веселее будет!

Тимоха, смутившись, вышел из укрытия. Фроська выгнула спину и легла на воду так, что показался даже рыжий треугольник волос между ног. Показывала всю себя, дразнила:

— Вам, Тимофей Разумович, больше подошло бы с нянькой водиться… Ха-ха-ха! Очень уж вы для меня старый вдруг стали… Ха-ха-ха!

— Больно ты мне нужна! Я рыжих не люблю.

— Ой ли?

— Угу. У нашего барина корова была рыжая, и звали её Фроська. Вредная, зараза! Одно дело — кнутом её хлестал, чтобы не ерепенилась.

— Корова?!

Фроська шлёпнула руками по воде и пошла к берегу. Приблизившись, хитро сощурилась:

— Я тебе покажу корову…

На что Тимофей, недолго думая, завалил рыжую стерву в траву. Девка вроде бы вырывалась и кричала, но скоро стало понятно — подставляется и хохочет от удовольствия.

 

***

 

До этого Тимоха был с бабой всего четыре раза. Первый раз зазвала его на подмогу Грунька — дородная вдовая бабёнка, служившая ещё у прежнего барина кухаркой для дворни. Попросила притащить мешок с мукой, да там, в кладовой, и пристала, чуть не силком взяла парня. Потом сунула ему здоровый ломоть горячего хлеба и, довольная, сама попёрла мешок на кухню. Другие разы уже он приходил к ней. Груня привечала. Но у них как было: туда-сюда — и готово, будто кобель с сучкой. С Фроськой же всё по-другому. Её бесстыдство и ненасытная жадность до мужика кружили голову.

Первые месяцы Тимофей думать не мог ни о чём, кроме как о предстоящих утехах, и с самого утра уже ждал ночи. Дождавшись, куролесил до первой зорьки, потом шёл спать. Выспавшись, вставал с тяжёлой головой и смутным чувством вины на душе. Как горький пьяница, давал он себе зарок не совершать более греха и даже держался некоторое время, но вот странно — от этого на сердце становилось немногим-то легче, а вот телом — совсем плохо. Будто вытягивал из него кто-то все силы, даже голова кружиться начинала от слабости, а под глазами ложились тени. Нянька смотрела на него и только головой качала. Бывало, заварит какой-то травы, велит пить понемногу, а сама приговаривает:



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться