Конец - это Начало. Своя кровь

Глава 4

Шумная, пёстрая толпа, закружившая безудержным весельем всё поместье, задымившая его кострами, осыпавшая звоном монист… растворилась однажды в туманном утре. Вслед скрипучим кибиткам долго брехали собаки, а дворня с облегчением крестилась — теперь, даст Бог, выйдет барин из запоя и кончит дурью маяться… И без того пропито и растрачено на цыганов было чуть ли не целое состояние, отчего барыня — скандальная, недовольная жизнью женщина — с каждым днём становилась всё злее и жёстче.

Галатея металась по оставленной табором поляне, и её доверчивое сердце отказывалось верить — бросили… Если бы знало оно, это доброе сердечко, что не бросили, а продали её за один золотой помещику Фирсову — то и вовсе биться бы перестало от обиды. Однако об этом знали только ушедший в туман глава табора и сам помещик, не проспавшийся ещё от двухнедельного запоя. А когда пришёл в себя, то совершенно ничего не помнил. Поэтому, встретив однажды во дворе незнакомую девушку лет шестнадцати от роду, несказанно удивился. Позвал к себе приказчика.

— Степан, это кто такая там, по двору ходит?

— Так это, барин… Вы же сами велели…

— Мм?

— Это Галатея, цыганка. Ваша милость велели её после табора тут оставить.

— Да? — удивился Игнат Семёнович. — Не помню… А что ещё велел? Как она тут — насовсем?

— Не могу знать…

— Ладно, иди…

 

Сказать, что совсем не помнил Галатею барин, было бы неверно. Он заприметил её ещё в первый день приезда табора. Они наведывались к помещику Фирсову, известному в округе любителю цыганских песен, почти каждое лето, но этакое диво привезли с собой впервые. Волосы у Галатеи были пшеничные, блестящие — будто покрытые золотом, глаза — как весеннее небо. Кожа светлая, чуточку подёрнутая кочевым загаром. Нрав, в отличие от шумных, показушных цыганок, кроткий. Девица старалась не бывать на виду, отсиживаясь в стойбище, раскинутом на поляне, и ни разу за всё время не наведывалась с остальными в помещичье имение. В общем, как жемчужина с навозной кучей, так и Галатея с цыганами не вязалась. Оттого и запомнилась барину. На расспросы цыганский барон толком ответить не мог. Всё одно твердил, что нашли девушку побирушкой в какой-то дыре, взяли с собой. Сама-то немая, даже имени сказать не могла, поэтому нарекли её как вздумалось — Галатеей. Работает слабо, руки тонкие, белые… То ли из благородных, то ли из убогих. Зато хорошо шьёт, вышивает. Ещё лучше травничает. Прожила с ними год с половиною, огрубела слегка, но всё равно дикая какая-то. Не для неё кочевая жизнь! Может, забрал бы барин её к себе, такую-то красавицу? Да недорого бы взяли, всего один золотой...

Игнат Семёнович чуял тогда, что не всё говорит ему ушлый барон. Где это видано, чтобы цыгане хороших лекарей на сторону отдавали, да ещё за такой бесценок? Но уж как дал себя уговорить — то совсем не помнилось за обильными возлияниями.

 

***

 

Закрепили Галатею за прачкой. Каждое утро открывал барин двери балкона настежь, садился в кресло, закинув ноги на скамеечку, и смотрел из-под руки, как Галатея вывешивает бельё. Как-то раз повстречал её — будто случайно — выходящую во двор. Любезно придержал дверь:

— Ишь, какая… чисто лебёдушка!

Галатея улыбнулась ему застенчиво и скользнула мимо.

А он с той поры повадился кружить вокруг неё. То яблочком угостит, то корзину с бельём донести поможет, а то сядет в тенёчке и будто читает, а сам так и поглядывает. Галатея смеялась на это и вспыхивала румянцем. Ей было неловко перед людьми от барского внимания, но на душе теплело. Уж очень Игнат Семёнович походил на её умершего около двух лет назад отца — и возрастом, и ласковым отношением. По батюшке она скучала отчаянно и обманывала саму себя: вот будто бы Игнат Семёнович — это на самом деле Тимофей Разумович, и живут они, как и мечтали, в собственном имении.

 

Так-то игрались до середины осени, пока не пришёл добрый помещик по пьяному делу в людскую и не взял свою лебёдушку силой.

Потом долго не показывался ей на глаза, хотя и не забыл — велел перевести из прачек в горничные и выделил крохотную, но всё ж отдельную комнатку за кухней.

 

Перед самой зимой, когда первый снег уже забелил землю, барин всё-таки пожаловал с визитом. Дело было к ночи. Увидев обидчика, Галатея выпустила из пальцев гребень, да так и замерла сидя на постели — простоволосая, в одной исподней рубахе. А он помялся в дверях, будто холоп перед государыней, и неловко сунул ей в руки подарочек — витой калач. Потом, глядя в пол, прошёлся по комнатке: два шага туда, два шага сюда, два туда — два сюда…

— Ты не серчай на меня, Галатея. Дело обыкновенное, сама понимаешь…

Остановился перед ней, сцепив руки на животе да покручивая пальцами, помолчал.

— Я обижать-то тебя не хотел… Случайно вышло, ей Богу! Но и в том брехать не буду, что задумка такая про тебя у меня давно имелась… И сейчас ещё имеется.



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться