Конец - это Начало. Своя кровь

ЧАСТЬ 2. глава 8.

Сотник с попом нагрянули под вечер. На ту пору красное солнце уже макнулось в присмиревший к ночи Дон, а Коловрат всё поглядывал на горизонт, будто надеясь на перемену неба. Но тонкие облака так и полыхали кумачом, неохотно растаскиваясь на рваные лоскуты, и совсем не хотели светлеть.

— Э-э-э… Ветрищу завтра жди… чтоб ему… Наталка!

— А?

Из курятника показалась голова, занузданная перепачканным платком[1]. Из-под него выбилась непокорная, цвета соломы, прядь и липла теперь, окаянная, к потному лбу, мешая смотреть прямо.

— Чего?

— Говорю — ветрищу завтра жди, ишь, как полыхает-то — будто пожарище! Не пойду на рыбаловку. Вместо того хату с утра подмажем.

— Ну! — отозвалась Наталка и исчезла в галдящем птичнике.

— Здорово живёшь, Коловрат Лексеич!

Сотник был, как говорят, от горшка два вершка, потому над плетнём торчала только голова. Поп, наоборот, длинный, как жердь, нависал что твой колодезный журавель.

— И вам не хворать… — Коловрат кинул снасть в корзину и не спеша поднялся, вытирая руки об штаны. — Чем обязан, Василь Иваныч? Давненько не видались-то… — Издевался, конечно, потому как сотник наведывался к нему чуть не каждый день — а сам поглядывал на святого отца. Незнакомый какой-то…

— Разговор есть. Сурьёзный! — Сотник до того сильно выпячивался перед попом, обозначая свою важность, что походил на петуха. — Зови в хату.

Коловрат тиранул ус, упрятав под ладонь улыбку:

— Так… вроде и тут до́бро. И комарей нет совсем.

 

...Коловрата за его гонор знали во всех окрестных хуторах. Хотя… кто за гонор, а кто за башковитость.

Был он человеком учёным: знал грамоту, арифметику, маленько смыслил в чертёжном деле, потому как ещё с мальства, будучи сыном попа и записанный в церковной книге как Иеремия, а попросту — Ерёмка, принуждаем был сидеть над книгами, а позже — парнем — два года в Новгородской семинарии… откуда сбежал, связавшись с лихими людьми, живущими по гонимой церковью старославянской правде. Получил от них новое имя — Коловрат, выбитый на груди символ-тёзку и знания о том, что бог-то его — чуждый, оказывается. А своих, исконных, вон их сколько… До того по душе пришлась ему эта широкая вера, что прилип он к ней накрепко и даже пошёл однажды вместе с прочими язычниками на христианский скит — выгонять монаха, отворачивающего люд от исконной веры. А как налетели они, раззадоренные собственными криками, на тощебородого юнца в чёрном, что шёл от озера с ведром воды, да рубанул кто-то сподвижника топором по худой шее — так сделалось Коловрату до того тошно, что проблевал он полночи, а к утру сбежал.

Осел на Дону. Обжился маленько. Сколько-то прослужил писарем при станичном атамане, а как нагрянул на Рассею француз Бонапарт — подался в армию. Оттуда вернулся со шрамом через всё лицо, с солдатским Георгием за спасение офицера, с молодой женой и новым увлечением — теперь он следил через трубку за звёздами и что-то записывал в маленькой книжечке. За это глупое занятие хуторские дали ему прозвище — Звезда́н, но прошёл какой-то год и всё одно — успокоились. А Коловрат стал понимать погоду так, как ни один старожила не умел. А ещё поговаривали, что когда попал он с геройским ранением в госпиталь — не кого-нибудь, а сына большого генерала спас! — добрый доктор обучил его настоящему лекарству. Но говорить-то можно всякое, а на самом деле вышло иначе.

В госпитале, едва стало понятно, что от раны он не помрёт и даже сохранит оба глаза, — воля к жизни взяла верх, и Коловрат пошёл на поправку с такой скоростью, что Александр Сергеевич, главный хирург, возымел к нему особый интерес. Приходил часто, беседовал, дивясь разносторонности простого казака, и всё сокрушался, что божественное Коловрат ставит выше научного. Будто между делом знакомил Коловрата с трудами современных философов, давал книги по анатомии, объяснял физиологию и всё чаще задумчиво качал головой:

— Кабы другое время… кабы другое… Вам бы, Коловрат Алексеевич, далее образование получать — ум ваш в должной мере пытливый и гибкий. А хотите, потружусь пристроить вас в научную школу при Университетской гимназии? Там хоть и юнцы обучаются, но дело-то, пожалуй, не в этом?

Коловрат согласился и даже собрался уже ехать по указанной рекомендации в Москву, но снова сбежал, на этот раз с милосердной сестрой Натальей, и вернулся на Дон…

 

— Здалова зивёс…

Сотник обернулся, и его лицо, разъярившееся дерзостью Коловрата, потеплело:

— Здарова, коль не шутишь, Машутка!

— Здалова зивёс, здалова зивёс…

Машутка выпучеными глазами смотрела в небо и широко, безмятежно улыбалась. По подбородку её текла слюна, капая на тряпицу, подвязанную к шее. Непомерно большая голова, покрытая сбившимся на бок голубым платочком, клонилась к одному плечу, искорявленная ручонка теребила подол сарафана.

— Здалова зивёс…



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться