Конец - это Начало. Своя кровь

Глава 9

Едва охотник скрылся за деревьями, Богдан заметался по горнице, выискивая свои сапоги. Нянька смотрела на него из-под бровей, не решаясь сказать хоть слово, и его это устраивало. Странно. Раньше он жил с ней душа в душу, слушался даже больше чем охотника и уж тем более вечно пропадавшего где-то дядьку, а потом явился тот, кто назвал себя отцом, и жизнь поменялась, будто кто черту провёл. То, что нянька не любила отца, — яснее ясного. То, что муж её, охотник, отца уважал — тут и гадать нечего. А дядька — тот и вовсе пропал однажды, как сквозь землю провалился. Отец держал себя вольно, по-хозяйски, и перечить ему никто не смел. Да и кто бы перечил-то, если жили они в лесной чащобе и, кроме кабанов, лосей да волков, даже водиться было не с кем. Да и те, будто сговорившись с нянькой и охотником, безропотно подчинялись отцу.

 

Сапоги нашлись на дне сундука. Богдан усмехнулся на неловкую хитрость няньки и, не сказав ни слова, скользнул за порог.

 

Под поваленным две осени назад дубом открылся лаз. Богдан наткнулся на него случайно, удирая от незнакомого мужика, на которого вышел, забравшись так близко к деревне, как никогда прежде не хаживал. Дядька тот, поминутно оглядываясь, утирая локтем льющий по вискам пот, приныкивал в ямку под ольхой какое-то добро. Богдан-то привык, что люди его обыкновенно в упор не видят. Ходят около — хоть руку протяни да схватись — а не видят и не слышат. То-то и подошёл совсем близёханько. Смотрел, смотрел — чудной какой-то мужичок, вороватый — да и решил пугнуть. Ухнул филином над самым ухом, а мужик, не будь дурак, подскочил да ухватил Богданку за шкиряку. Тот от неожиданности обмяк. Это ему и помогло — рубаха скользнула из потной мужицкой ладони и, едва устояв на ногах, Богдашка помёлся прочь, ловко ныряя под бурелом и сигая через овражки. Так, сам того не ожидая, и угодил в лаз. Провалился до того глубоко, что свет замаячил где-то высоко над головой. Воздух душный, грибной и будто колючий. От него свербило в горле, перехватывало дыхание, и всё тело обдавало вперемешку то жаром, то холодом. Богдан отчаянно заскрёб ногами по стенкам норы и пополз вверх, цепляясь за торчащие корни деревьев. Казалось, будто сдавливает его что-то сразу со всех сторон, делает махоньким и тонким — наподобие земляного червя. Это было до того больно, что голова пошла кругом и в глазах потемнело. Темень эта плескалась, накатывая волнами, перемежаясь искрами, от которых хотелось кричать — так сильно жгли они кожу. Потом ухнуло вдруг гулко, и разлилось повсюду сияние, такое белое, что показалось — вокруг сплошная пустота…

Страх творит чудеса. Если б не он — может, и не выбрался бы Богдан. Оно, конечно, нашёл бы его отец, уж за тем недолго пришлось бы ждать, но тогда не заимел бы Богдашка своего секрета…

 

Оглядевшись кругом, Богдан вышел к лазу. Лето близилось к концу. Природа будто сошла с ума, стараясь выпростать до холодов каждый свой лист, каждую ягодку и веточку. Тот поваленный дуб густо зарос кустами, а уж нору-то и вовсе было не увидать, коль не знаешь, где искать. Одна только приметка — висел над нужным местом туман. Лениво клубился, поблёскивал внутри себя искрами. Чудный такой — будто облако залезло в нору, а хвост не уместился. Богдан присел рядышком и протянул руку. Туман качнулся и простёр своё щупальце навстречу. Коснулись. Ладонь сдавило в крепком пожатии, и чаще застучало сердце. Богдашка рассмеялся. Ему нравилась эта странная власть над облаком, и даже в голову не приходило, что, может, это власть облака над ним?

 

…С той поры, как вылез он из норы и, едва отдышавшись, заприметил это чудо, прошло два года. Его тянуло сюда снова и снова. Здесь он будто набирался особой власти над лесом, зверями и людьми. Мог теперь почти как отец гнать волков с края на край чащобы, потешался над девками, заставляя набирать полные кузова поганок и волчьей ягоды, и выходил на самый край деревни, оставаясь непримеченным. Но отец чуял неладное и всё шибче следил за ним, очерчивал круг, за который тот вроде бы не должен суметь выйти, но какой там! Богдан видел его ворожбу. Она курилась полупрозрачным чёрным дымком: ступишь в него — и снова очутишься возле терема. А вот если верхами, по деревьям перелезть…

Одна только нянька смотрела на мало́го с прищуром и будто с самого начала всё знала, но молчала. Было ли то назло отцу или в бесконечной своей любви потакала она Богдану — не поймёшь. Он и не понимал, а только на всякий случай сторонился её и совсем как отец говорил резко, по-хозяйски.

 

Богдан вынул руку из света и закрыл глаза. Голова кружилась от переполняющей силы. Кровь бежала по венам, гулко бухая в висках, наполняя члены жаром. Отчего-то вспомнилась Ульяна. Её лёгкая поступь, синяя лента в косе и загорелые, открытые до локтя руки, когда возится во дворе по хозяйству — так бы и прильнуть к ним щекой! А лебединая шея, когда хохочет, задрав голову к небу… А острые груди под липнущей к телу исподницей, когда украдкой бежит от бани до хаты… Пригладив вихрастый чуб, Богдан решил — пойдёт до деревни, хоть глазком глянет!

— Нашлася пропажа!

Ухо полыхнуло болью, и голова склонилась к плечу, ведомая сильной рукой охотника.

— Пусти! — голос так некстати дал петуха, и от этого накатила злость. — Пусти, говорю! Отцу скажу, он тебя…

— То не тебе решать, зелен ещё!



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться