Конец - это Начало. Своя кровь

Размер шрифта: - +

Глава 11

К концу девятого дня заточения в лесном тереме Борута сдался. Прибрал спесь, пошёл с повинной головой к отцу. Потолковали о чём-то вполголоса, чуток посмеялись. И разрешил Родобор ходить сыну по лесу, но не дальше установленного предела.

 

С утра, как только вышли отец с охотником из дому, засобирался и Борута. Нянька всполошилась, будто почуяла неладное.

— Ты далече ль затеялся? Ох, глазищи твои хитрые… другой ведь раз так легко не простит отец! Слышишь, Богдан? Погодил бы супротивничать! Хоть чуток время выжди…

— Надо мне, нянюшка, сильно надо!

Уходя, остановился на пороге:

— И зови-ка ты меня Борутой. Пётр-то всё верно сказал — кровь, она и есть кровь. Куда от неё денешься?

 

***

 

Подле Ульянкиной избы висела тишина. Борута глядел издали — сердце заходилось непонятной, сладкой тоской — а девка всё не показывалась. Осмелев, он подошёл, заглянул в окошко. В руках — коробушка, полная отборной малины для зазнобиного бати. Тот был до того хворый, что, может, и помер бы давно, если б не Боруткины секреты. На те ягоды-грибы, на ту воду, на то молоко, коих касались Ульянкины руки, нашёптывал Борута слова. Как делать это надо правильно — он не знал, отца спрашивать, понятное дело, остерегался, но после слов его вился над заговорённой снедью белый дымок с серебристыми искорками — точь-в-точь как то облако из лаза. Отцовы заговоры клубились чёрным, сыновьи белым… но в том ли дело, если было понятно — эти наговоры помогают Ульянкиному бате жить. Помереть ему Борута не мог дать, хворать тоже, потому как повадился на заветный двор приказчик под предлогом заботы о больном, а сам до Ульянки так и цепляется… Мать не отваживала, потому как таскал приказчик гостинчики, а батя — мужик строгий — был слишком слаб, чтобы супротивничать. Да и Ульяна прогибалась всё больше и больше…

 

— Здорова, паря! Ты чей будешь?

Борута вздрогнул. Как не услыхал её шагов?

— Эй, мил человек, ты почто тут, говорю?

Его обдало жаром, не успел сообразить, что к чему, как повернулся…

— Семён Никодимыч… я… а я-то вас не признала со спины… — Девичьи щёчки залило румянцем, ресницы замельтешили будто мотыльки. — Да и не ждала так рано… — Грудь заходила под сарафаном. — Вы… так проходите, что ль?

Она сдёрнула с головы косынку и, взволнованно сминая её, порхнула на крыльцо.

— Только мамки с братьями нету, а батя спит, должно… А вы всё одно — заходите…

Борута понял вдруг — с перепугу показался он ей в образе приказчика. О таком раньше только от Петра слышал, как отец может облик менять, сам и не догадывался, как это, а вот надо ж — приспичило. Да хоть бы кем другим, а то ведь самым страшным своим соперником, выскочкой этим, приказчиком… Он неловко сунул Ульянке малину и собрался сбежать, но та, быстро глянув по сторонам, приложилась вдруг губами к его щеке и, отскочив, заполыхала пуще прежнего.

— Ой… — захихикала, пряча лицо за скомканной косынкой, — вы теперича подумаете — вот вертихвостка-то… а я ж это за спасибо… — Глазищи её влажно сверкали из-под игриво прикрытых ресниц. — Ведь подумаете, а?

— Я… кхм… нет, отчего…

— Так заходите, что ж вы?

Ухватив за рукав, Ульянка потащила его в дверь. В тесных сенцах замешкалась, протискиваясь следом. Краснея, плотно тиранулась упругими грудями, будто невзначай пихнула крутым задом и всё прыскала со смеху, прикрываясь косынкою. Борута взмок от волнения — и надо бы бежать, а как заставить-то себя?

— Вы, Семён Никодимыч, погодите-ка, я гляну, как батя… — ещё раз задев его бедром, Ульяна скользнула в избу.

Борута хотел было заглянуть внутрь, но, повернувшись, замер — у стены напротив стоял дед, заросший так, что одни глаза светились угольками на мохнатом лице. Сам низёхонький, одёжка — латаная-перелатаная, будто рубаха на нём из заплаток и сшита.

— Ты чего припёрся, дремучий? Аль тропки попутал? — голос старика скрипел, как дверь на обвислой петле. — Выметайся живо!

— Я… — Борута чувствовал в плюгавом старичке силищу. Не ту, что мужики деревенские имеют, а скорее подобную отцовской. — Ты кто?

— Я кто? Я кто?! Я хозяин! А тебе не след ошиваться тут. Топай к себе в бор, там и паскудь, сколько вздумается…

Не прося повторенья, Борута попятился к двери.

— Ну-ка, погодь! — остановил его дед. — Не призна́ю тебя никак… Ты чей будешь-то?

— Я Бо…

Дверка скрипнула, и в неё скользнула Ульянка — на шее бусы, плечи под цветастым платком. Прильнула к Боруте, зашептала на ухо:



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться