Конец - это Начало. Своя кровь

Глава 12

Погода стояла солнечная, тёплая. Лес, будто чувствуя скорую зиму, затаился. Ещё хаживали за грибами и поздними ягодами девки, ещё стучали топоры лесорубов, но шум этот стал скуден без суетливых трелей птиц и звона насекомых. В эту пору особенно сладко дремалось на духмяных прогалинках, прогретых октябрьским солнцем, и не раз набредал Борута на уставших от ходьбы девчонок — завалятся вповалку на жухлую траву и знай себе сопят! Вот и в этот раз только усмехнулся, заслышав пыхтение. Хотел шуткануть — затрубить лосем или маслят заменить мухоморами — да замер, не веря глазам. На раскинутом зипуне, дорвавшись друг до дружки, возились Макар с Ульянкой. Борута мгновенно оказался рядом, готовый схватить проклятого, скинуть прочь… как Улька долго застонала, обвивая кудлатую голову полюбовника руками. Макар обмяк на ней и, довольный, завалился на бок:

— Ведьма ты, Улька, ей Богу, ведьма… Не могу без тебя долго.

— Так оставайся! — Она схватила его за ворот, припала щекой к груди. — Что тебе? Люди? Да пусть брешут, сколько вздумается! Маруська? На кой она тебе, если ты всё одно ко мне бегаешь?

Макар отцепил её руки, уселся, подвязывая гашник*:

— Маруська… — в голосе его прозвучала насмешка, — Маруська мне дитя родила! Давеча сказала, будто ещё ждёт… Скажешь тоже, Маруська…

Он сощурился на небо.

— Маруська как огонь в печке — греет тока хозяина. А ты — будто вон то солнце — для всех сразу. Что, не так говорю?

Он заржал и ухватил её за грудь.

— У-у-ух… кабы моей такие-то!

— Дитя? Дитя?! — Ульянка подхватилась с места, одёргивая подол. Закружила вокруг Макара. — Ты мне про дитя говоришь? Ты?! Мне?! А когда моему дитёнку — своему дитёнку! — пуповинку резал… а потом теми же самыми руками душил малютку вон за тем леском, покуда я ямку копала, ты мне что говорил?! Что не время теперь, что бу…

— А-а-а-а-а…

Крик не крик, а будто сама земля застонала. Борута, не имея над собой власти, оглушённый страшными словами, махнул рукой наотмашь — и в том месте, где канались за убийство своего дитяти родители, пролегла дымная борозда. Обгорелые останки людей разметало по сторонам, окропив золотую траву липким баргянцем.

— А-а-а-а-а-а…

Он орал и лупил непокорной силищей по чём придётся. Валились деревья, взрывалась чёрными вихрями земля, утробным воем занялся пожар, быстро перекидываясь по иссушенным осенним листьям.

— А-а-а-а-а-а-а-а!..

Как найти выход такой ярости? Какими словами её высказать?

— Й-й-йявья!

Слово пришло само. Всплыло из самой глубины сердца, будто сидело там уже давно, набираясь жгучего презрения ко всему человечьему роду сразу.

 

***

 

— Как ты мог?! О, Великая Мать, как ты догадался до такого? Ты насквозь пропитан этой поганью! Ты сейчас больше явья, чем любой человек!

Родобору не было дела до погибших от руки сына людей, он позволил себе не думать пока о полыхающем лесе. Его сына — его немыслимую удачу — распирало от светлой Живы.

— Ты не сможешь, слышишь, никогда не сможешь попасть в Навь! Самая большая твоя удача — это Сопределье! Ты, сын воеводы великого клана леших, будешь простым надзирателем над нежитью! Да и то... самое раннее — через семь лет!

Борута, повязанный чёрными клубами отцовской ворожбы, бился, обжигаемый борьбой двух стихий — светлой и тёмной Живы. Слова Родобора долетали до него далёким эхом, гулко бухая в висках, и не было ничего на свете, кроме боли. От неё щемило сердце и, будто выворачивая рёбра наружу, плескала ярость.

— Й-йявья! Явья! Ненавижу! Явья! — раз за разом кричал он, и от этого становилось хоть немного легче.

 

Родобор исчез, позже явился снова — пропахший дымом, с ввалившимися глазами. Убедился, что сыну не лучше, и снова исчез. Через день вернулся с каким-то дедом. Тот поглядел-поглядел, покачал головой:

— Шибко набрался… Да как ты утаил-то его? Это ж невидаль какая — чтоб у явьи от стража дитя здравое родилось! Ну… ну… — он без конца качал головой, будто не веря в происходящее.

— Бранибор, помоги! Видишь же — одолевает его светлая… Где… где взял-то он её? О, Великая Мать… И именно теперь, когда переход близок! А пожар — ты видал, как полыхает?

— Тут-то, видать, тебе и конец, воевода. Либо тебе, либо сынку твоему.

— Помоги, Бранибор! Вернёмся в слободу — разочтёмся!

— Так ведь… чем помочь-то? Разве ласковым словом? — рассмеялся. — Ладно, ладно… Только я сам-то почти пустой. Не пришлось бы к домовым на поклон идти, как думаешь?

— Надо будет — пойду!



Настасья Быкадорова

Отредактировано: 20.03.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться