Консерватория: мелодия твоего сердца

Глава 3

Перед уроком специальности меня всегда как будто наполняла необычайная легкость, я не замечала, как оказывалась на нужном этаже, преодолев четыре лестничных пролета. Такое состояние я впервые ощутила перед самым первым уроком у мэтрессы Санны Линдберг, и вот уже второй год оно сохранялось неизменным. Мне нравилось заниматься музыкой, но заниматься музыкой у конкретно этого преподавателя было действительно приятно. Она умела наполнить ум и сердце студента энтузиазмом, зажечь огонь азарта, пробудить настоящую страсть к музыке, не используя при этом никакого убеждения или влияния оллемы. Санна Линдберг беззаветно и самозабвенно была влюблена в музыку и свою работу, а настолько увлеченный человек, не может не зажигать всех, кто находится рядом, тем же чувством.

Открывая дверь кабинета, я рассчитывала увидеть привычную картину: черный рояль, два стула и пюпитр, ощутить приятную тишину пустой комнаты. Однако, коснувшись дверной ручки, я отдернула от нее ладонь, будто ошпарившись. Вибрация. Музыка. Значит, в кабинете кто-то есть. И это не мэтресса Линдберг. Ее музыку я знаю, она отзывается теплым прикосновением нежной руки. Мелодия, звучавшая сейчас в комнате, перед дверью к которой я стояла, была совсем другой: скрежещущей, как наждачная бумага, медленно и с усилием пробирающаяся по необработанной деревянной доске.

Нахмурившись, я снова коснулась ручки и толкнула дверное полотно. Как ни удивительно, но в этот раз преподаватель опередила меня, оказавшись в кабинете первой. Санна Линдберг сидела на одном из стульев и внимательно слушала скрипача, стоящего ко мне спиной. Молодой человек играл второй голос арии Зиггерда. Увидев меня, мэтресса сделала знак войти в комнату, а потом мягким движением ладони попросила играющего остановиться.

- Замечательно, - произнесла она, обращаясь к скрипачу, а затем повернулась ко мне, улыбнулась и произнесла:

- Оллема Адерин, а мы вас ждем. Знакомьтесь. Это оллам Грейнн, студент выпускного курса нашего факультета. Вы с ним будете играть в ансамбле.

Молодой человек опустил инструмент и обернулся. Первым, что бросилось мне в глаза, была седая прядь, ярко контрастирующая с короткой шевелюрой цвета воронова крыла. В тот же миг перед глазами встала картина: незнакомец, спасший меня от падения, смотрит на свою испачканную руку, а затем переводит взгляд на изгвазданную в грязи по самую макушку меня. Мне кажется, или в комнате стало ощутимо теплее?

Оллам Грейн окинул меня взглядом, в котором мелькнуло узнавание и… насмешка? И кивнул в знак приветствия. Я кивнула в ответ. Ощущение неловкости неотвратимой волной накатывало от солнечного сплетения к щекам, неся с собой румянец. Я же пыталась его хотя бы замедлить.

- Я опоздала? – прекрасно зная, что пришла, как и всегда, раньше, я все же решила уточнить.

- Нет, конечно, нет, - снова улыбнулась преподаватель. – Это мы с олламом Грейнном решили начать немного раньше, чтобы он познакомился с нотами. Мне не терпится услышать дуэт ваших инструментов.

Намеки были излишни. По блеску глаз мэтрессы Линдберг я и так догадывалась, что расчехлять инструмент следует быстрей.

Минутой позже каждый уже был на своем месте: мы с новоприбывшим олламом рядом друг с другом, ножки наших стульев касаются друг друга, мэтресса – на стуле напротив. Делить пюпитр не пришлось: молодой человек предусмотрительно захватил с собой и стул, и подставку для нотных листов.

- Итак, - с энтузиазмом, прошивающим легкими искрящимися разрядами воздух рядом с кожей, произнесла преподаватель, - приступим. Начнем с первой части.

Посмотрев на партнера, я уловила его кивок, и в следующую секунду вступление привычными звуками разбавило неподвижность воздуха.

Мандолина и первая скрипка невероятно созвучны. У них один строй, но разный тембр звучания. На фоне общей тональности различие в звучании вносит контраст, заставляет играть арию новыми красками. Плавный атласный звук скрипки сплетается с тремолирующим движением струн моей бессменной подруги. Волны вибраций    то изгибаются, то распрямляются, в зависимости от активности партии того или иного инструмента, по коже раз за разом проносятся мурашки. Я стараюсь концентрироваться на произведении, его характере и оттенках, но сильный голос скрипки, направляемый умелыми пальцами, будто царапает мою кожу ногтями. Мое тело снова и снова прошивает дрожь, хочется передернуть плечами, скинуть с себя невидимые руки, неотвратимо скользящие по скрытому одеждой телу и оставляющие неприятные ощущения на казалось бы защищенной поверхности.

Вторая часть. Пассажи становятся активней, и я не выдерживаю. Медиатор выскальзывает из сведенных судорогой пальцев, с режущим звуком цепляет струну и падает на пол уже в полной тишине.

Вот теперь я была абсолютно уверена, что мои щеки пунцовые. Кожа горела огнем и не только на лице. Я сделала глубокий вдох и медленный выдох. Небо, да я готова была огреть этого типа по голове его же скрипкой! Вряд ли от этого было бы больше вреда, чем от его игры! Нельзя же так терзать инструмент своими эмоциями!

- Оллема Адерин? – голос мэтрессы Линдберг отзывался приятной прохладой дуновения беспокойства на почти ощутимо саднящей коже.

- Простите, мэтресса Линдберг, я… Мне… Можно, я немного подальше сяду? Мне нужно больше пространства… для… м-м-м…- для чего? Не для маневров же.

Ситуация глупая, но мне ни капельки не стыдно. Неловкость исчезла, будто ее и не было. Остались воспоминания о неприятных ощущениях, повторения которых мне не хотелось настолько, что я готова была выставить себя в сколь угодно глупом свете.