Консерватория: мелодия твоего сердца

Размер шрифта: - +

Глава 8

Консерватория гудела растревоженным ульем вот уже второй день. Новость облетела студентов за считанные часы, если не минуты. В Керн - город, в черте которого располагалась консерватория - в рамках гастролей по стране приезжал знаменитый пианист Колум Боллинамор. Для жителей это был просто очень известный и талантливый музыкант, не раз званый во дворец самим маэстро Диармейдом, музыкальным распорядителем его величества, и каждый раз отказывающийся (пианист считал своим призванием дарить высокое искусство более простому люду, чем придворный. Тем и без него было кого слушать). Но мы, студенты консерватории, знали, что Колум Боллинамор был весьма одаренным и сильным олламом. Первый оллам королевства, Каинан Диармэйд, не стал бы звать к себе в оркестр неодаренного, тем более, не один раз.

Все студенты старше второго курса планировали этот свой выходной посвятить концерту знаменитого вольного музыканта: одни стремительно искали, у кого бы занять денег на билет, другие в панике решали, какой наряд выбрать для концерта. Я же ни на минуту не убирала блоки. Возбуждение студентов экватора, снисходительность старшекурсников и разочарование олламов свежего набора, которым границы консерватории покидать воспрещалось, извергались гейзером из их музыки и пения. Воздух звенел, и даже, казалось, стены покрывались рябью от обилия эмоций. Чтобы не ощущать себя штандартом, треплемым ветром, мне приходилось ежесекундно держать блоки на восприятие. Не монолитные, конечно, иначе я бы чувствовала себя оглохшей, но очень строгие. Однако и тихих отголосков всеобщих ощущений, блеклых, будто шепот, хватало, чтобы я могла себя почувствовать свободно и спокойно только в собственной звукоизолированной комнате. Небо! Да я так радовалась своему тихому закутку только в самом начале обучения, когда лавины чужих эмоций обрушились на меня, казалось, с самим воздухом консерватории, впитавшим каждую ноту каждого студента, и мне пришлось в экстренном порядке учиться экранироваться от чужих чувств, пронизывающих музыку.

Преподаватели благосклонно воспринимали энтузиазм студентов, не упуская, впрочем, возможности напомнить, что у всякого оллама, а тем более у такого знаменитого, есть чему поучиться, и что нам всем следовало бы не просто предаваться эстетическому наслаждению на концерте, но и внимательно следить за техникой игры пианиста и, конечно, техникой воздействия музыки души.

Я быстро шла по коридору третьего этажа, старательно отгоняя от себя возрастающую уверенность, что консерватория превратилась в разворошенный улей. Блоки предстояло держать до самых выходных, на которых должен будет состояться концерт, а потом еще несколько дней, пока впечатления у студентов не улягутся. Только оказавшись за дверью музыкального кабинета, отсекающей все посторонние звуки, я вздохнула свободно. Блоки были необходимостью, но удобства отнюдь не доставляли. Ощущение от них было, будто от жесткого корсета. Но и чувства, окутывающие после их снятия, были похожи на ощущения тела, освободившегося от жестокого устройства, а заодно и от неудобных туфель и красивой, но чересчур туго затянутой прически: хотелось блаженно прикрыть глаза, сползти по стеночке вниз и растечься в блаженную лужицу. И если в собственной комнате я себе это с удовольствием позволяла, то в музыкальном кабинете консерватории, в который в любой момент может кто-нибудь зайти, ни в коем случае. Максимум – облегченный выдох.

Кабинет был ожидаемо пуст. Я иронично усмехнулась. Привычке заранее приходить на индивидуальные и ансамблевые занятия, не привязанные к расписанию лекций, я не изменяла, так что снисходительное «не опаздывай» до сих пор приводило меня в крайнее недовольство и возмущение, если не сказать ярость.

К моему удивлению дверь кабинета снова открылась, пропуская скребущееся возбуждение сотен студентов, еще до того, как я освободила мандолину от чехла. Блоки были уже сняты, так что вся прелесть чужих ожиданий, разочарований, предвкушений обрушилась на меня лавиной, вместе со всеми ее прекрасными ощущениями: колющимися льдинками, хлесткими ветками и саднящее-бьющими камнями. Я поморщилась, снова выставляя блок. Партнер, заметив мою реакцию, быстро закрыл дверь. Блаженная тишина вновь окружила иссушенные чужими эмоциями нервы.

Короткий взгляд в мою сторону, и Грейнн прошел на свое обычное место.

Подготовка прошла в настороженной тишине: я не спешила первой завязывать разговор, Грейнн со звуками тоже не торопился. Расставив ноты на подставке, молодой мужчина снова обратил на меня внимание:

- Начнем с Арии?

Его голос был сух и деловит. Я кивнула. По большому счету мне было все равно с чего начинать. Неохотно, но все же убрала блок. Ансамблевые занятия, как и индивидуальные, предназначены для того, чтобы учиться управлять своим даром, сплетать его с даром партнера и добиваться поставленного результата. Вряд ли это будет возможно, если я вдруг стану невосприимчива к музыке души напарника. Поэтому что бы не последовало дальше, мне придется встретить это полностью открытой.

Солнечный Гелиодор на серебряной нити. Теплая искристая тональность для брызжущей натужным весельем музыкальной истории. Но сейчас я концентрируюсь не на своем восприятии замысла композитора, а на музыке партнера, стараясь отодвинуть его глубинные чувства на самый задний из планов, слушая в первую очередь то, что он хочет сказать, вложить в мелодию, слушая музыку души.

Как ни удивительно, мне это удается почти сразу. Информация посредством звуков буквально врывается в меня потоком эмоций, ненавязчиво навеиваемых молодым мужчиной: исступленное надрывное веселье - вот что несет в себе ария Зиггерда в исполнении Грейнна Бойла. Я подхватываю выбранное им настроение, сама проникаюсь, будто пропитываюсь этими эмоциями, чтобы в движении пальцев и медиатора выплеснуть их в пространство. Музыка души, которую мы теперь контролируем вместе, переплетая ноты собственных партий в диковинный узор, плывет в воздухе параллельно с мелодией его сердца. Я ощущаю ее так же ясно, как и прежде, но сегодня это не буран, режущий мою кожу острыми льдинками, не острые иглы, впивающиеся мне в кожу, а просто холодная гладь стекла, не нагревающаяся от соприкосновения с теплом тела. Неприятно, но вполне терпимо. С этим, пожалуй, я смогу работать.



Лисавета Синеокова

Отредактировано: 22.04.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться