Контракт

У таких, как я, Истинных не бывает

У таких, как я, Истинных не бывает.

Оно и к лучшему. Кай с виду легко приобнимает меня за талию — но пальцы впиваются в кожу, наверное, до синяков. Чтобы не отвлекалась от дела и не задумывалась особо. На его губах — легкая сухая полуулыбка, глаза блестят в свете камер.

Я шиплю, пытаясь удержать гримасу вежливости на лице.
С таким что с Меткой, что без, и так и так больно.

— Мистер Данталиан, кто из двух сестер вам нравится больше — старшая или младшая?
— Мистер Данталиан, у вас давно была связь с младшей мисс Андервуд? Еще во время отношений с её сестрой?
— Мисс Андервуд, вас не смущает разница в возрасте в девять лет?
— Мисс Андервуд, это правда, что ваша сестра два дня провела в больнице?
Я улыбаюсь и по кругу повторяю те же самые слова, которые заучила еще вчера, перед официальным объявлением о свадьбе.
— Да, Маринетт была в больнице, она поранилась из-за несчастного случая, но сейчас все уже хорошо, спасибо за беспокойство. Мы с… мистером Данталианом, — я запнулась, чувствуя, как пальцы Кая впиваются в мою кожу, — так получилось, что мы с Каем уже давно чувствовали друг к другу определенную симпатию.

Ох, сколько искренности в голосе. Таким тоном молитвы за упокой читают, а не о помолвке объявляют.

— Мы не имели возможности вступить в отношения до совершеннолетия Катарины, — Кай поворачивается ко мне, и я киваю, как заведенная. Он наконец-то убирает руку с моей талии, и я снова могу вздохнуть, — но теперь ей девятнадцать. Нас не смущает разница в возрасте, она не настолько велика. Все наши родственники с самого начала были в курсе, в том числе Маринетт.

— Отношения с ней были прикрытием с самого начала?

— Да, — хором и, наверное, слишком быстро говорим мы с Каем. На губах журналистов — умильные улыбки. Меня тянет встать и выйти, и не останавливаться, пока каленым железом выжженная ухмылка Кая не исчезнет из памяти.

У таких, как я, Истинных не бывает.

Я фыркаю. Уголок губ Кая дергается от раздражения, но в общем и целом он невероятно хорош, и я явно сдаю позиции. Нужно взять реванш.

— Классик сказал, что любви все возрасты покорны, — улыбаюсь я слабо, поворачиваясь к Каю, — вот это — как раз наш случай.

Ответная улыбка Кая идеальна во всех отношениях. Я практически восхищена — ни ноты фальши, ни капли сарказма или иронии, лучащийся счастьем взгляд серых глаз, расслабленная поза. Он берет меня за руку — не слишком заметно, но так, чтобы засветиться на нескольких снимках.

Я медленно умираю.

Смелости придает только одна мысль — если бы Кай взял за руку Мари, она бы по-настоящему орала от боли перед десятками камер.

Когда мне исполнилось шестнадцать, Крис Стюарт, прежде чем поцеловать меня на вечеринке во время игры в бутылочку, жутко смутился и спросил, не отмечена ли я. Я спросила, при чем здесь это, и он рассказал мне еще один пикантный факт, о котором до этого никто при мне не упоминал.
Как только тебя отмечают, ты начинаешь испытывать физическую боль во время романтической или интимной близости с кем-то кроме своего Истинного. Настоящую боль. Неподдельную. Выворачивающую наизнанку.

Вот почему Истинным никогда не изменяют, вот почему Меченные не выходят замуж за чужих.
Это физически, блин, невозможно. Говорят, что если поцеловать не своего Истинного, если у тебя он уже есть, просто разрывает изнутри.
Вот почему сейчас я сижу здесь, говорю я себе и улыбаюсь на камеру. Вот почему на моем месте не Мари. Потому что это — единственный выход.

— Надеюсь, что ты не Меченная, — бросает Кай равнодушно, прежде чем мы выходим к журналистам с радостными улыбками, — потому что иначе будет очень больно. Нам придется доказать, что помолвка настоящая. Кольцо надень.
У таких, как я, Истинных не бывает, поэтому я только качаю головой, достаю из коробочки в кармане тонкий золотой ободок и говорю:
— Я не самоубийца.
 

***

— Не стараешься, — бурчит Кай. Когда дверь кабинета рядом с конференц-залом закрывается, мы синхронно отступаем друг от друга. Я поджимаю губы и закатываю глаза, но Кай отвечает только ухмылкой, — у тебя такое кислое лицо, будто бы ты на свадьбе любимого человека речь свидетельницы произносишь.
У таких, как я, Истинных не бывает. Я думаю об этом, глядя на Кая, который расслабленно откидывается на спинку кресла и чуть ослабляет галстук, расстегивает верхнюю пуговицу и на секунду прикрывает глаза.

Ему и правда так противно?
Потому что мне — да.

Набираю воду в кулере. На улице — невыносимая жара, градусов под сорок, и мозги реально плавятся от жары и всего, что происходит. Молча набираю второй стаканчик воды и подаю его Каю. Тот даже не благодарит — кивает и все так же на меня не смотрит.
Обидно почему-то.

Вот так вот — еще полгода. Потом свадьба, потом несколько месяцев фиктивного брака, потом — наконец-то свобода, наконец-то не нужно будет улыбаться так мерзко, и смотреть на него, пытаясь выдавить из себя какие-то чувства, и слушать то, что он говорит.

— Сложновато улыбаться и хихикать счастливо, когда ты в меня так вцепился, — я приподнимаю край блузки, игнорируя иронично изогнутую бровь Кая. На коже чуть выше поясницы — четыре небольших синяка, и я красноречиво смотрю на Кая. Тот вздыхает и тянется ко мне, скользит пальцами по обнаженной коже, прищурившись озабоченно.

Резко отшатываюсь, чуть не падаю с краешка стола.

В глазах Кая на секунду — почти обида, что затем сменяется прохладным раздражением. Он медленно убирает руки и скрещивает их на груди. В голове всплывает дурацкое воспоминание — отец когда-то говорил, что руки, скрещенные на груди — знак подсознательной необходимости защититься, знак отчужденности — будто бы от ударов прикрываешься.

Я не думаю, что Кай может отгородиться от меня еще сильнее, и я вообще не понимаю, зачем ему от меня защищаться, если надо скорее наоборот. Я ничего не могу с собой поделать — мне мерзко, отвратительно до жути, мне противно, что он вот это вот сейчас делает.
У таких, как я, Истинных не бывает.

Но это не значит, что мне приятно, когда ко мне прикасаются чужие. Особенно, когда это он.

— Я ничего тебе не сделаю, — тихо произносит Кай, и мне на секунду становится почти — совсем немного — стыдно за свою реакцию. Но потом Кай продолжает, спокойно отставив в сторону стаканчик и просверливая меня насквозь своими отвратительно пустыми серыми глазами, и меня рвет пополам от этой безразличности, — мне от всего этого едва ли приятнее, чем тебе. Ты ведешь себя, как ребенок, когда так дергаешься — тебя никто ни к чему не принуждал, и к виску я тебе пистолет не приставлял. Ты сама предложила, если помнишь.

Я помню. И я хочу возразить, но снова — в который раз — не могу, просто хлопая глазами в ответ на тихий монолог Кая. И будто бы этого мало, он продолжает, добивая меня полностью и бесповоротно:

— Маринетт понимала, зачем это нужно, и понимала, что практическая сторона вопроса перевешивает моральную. Если будешь продолжать дергаться каждый раз, когда я к тебе приближаюсь, запорешь все — журналисты не дураки и не слепые, и для них слить нашу легенду — как два пальца об асфальт.

— Не нужно еще раз напоминать мне о том, что здесь должна была быть Маринетт, — фраза получается вообще не такой крутой, как я думала — я звучу жалобно и устало. Я проигрываю бой снова — и проигрываю его без видимых причин, потому что у Кая что-то выиграть вообще нереально.

— Тогда не заставляй меня тебе об этом напоминать, — Кай улыбается до отвратительного легко, — и не снимай, пожалуйста, кольцо.

У таких, как я, Истинных не бывает.

И в такие моменты я этому очень рада, потому что если бы на мне была метка Кая, я бы не обливала её кислотой — сразу бы вскрылась.