Контракт

Называть вещи своими именами

— Замечательные фото, — фыркает Мари, размахивая у меня перед лицом телефоном, — сколько страсти, сколько любви!
— Не издевайся, — отвожу взгляд. Хватит, жизнь поиздевалась, кто же знал, что эти фото чуть ли не вирусными станут, — страсти и любви там нет, и ты прекрасно знаешь.
— Знаю ли… — пожимает плечами Мари, — просто налюбоваться не могу.
— Не отвлекайся, я тебя позвала не для того, чтобы обсуждать свои отношения с Каем, — бурчу я, — помоги коробки разобрать. Если не хочешь помогать — иди домой, у меня смена через час, надо выходить.
— А что, есть что обсуждать? Давай называть вещи своими именами — это уже не совсем договорная помолвка. Потому что, судя по фото, у вас прогресс, — иногда Мари хочется придушить за умение слышать мои слова выборочно, но сейчас я слишком для этого устала, поэтому просто качаю головой.

Эти фото.
Лучше, чем я предполагала.

Как только их публикуют на каком-то портале светских новостей, Мари тут же прибегает ко мне под предлогом помощи с вещами. Ко мне — значит, в небольшую квартирку, которую я сняла в начале осени, чтобы быть поближе к институту и к больнице. Все же, сентябрь — новой нагрузки больше, и доезжать до дома почти за два часа как-то напряжно.

Мне честно не до обсуждений того, как Кай поцеловал меня два дня назад. Я не хочу это обсуждать, а еще едва не раздеваюсь перед сестрой, чтобы доказать ей, что единственные отметины, которые у меня могут быть из-за Кая — четкие синяки на плечах. Синяк, кстати, сильно болит — вроде бы, так быть не должно, но мне не до этого, в общем-то.

— Значит, ты — мазохистка, а он — садист, — коротко изрекает Мари, разглядывая мое плечо, — да-да, стоило ожидать.

Я со стоном роняю голову на сложенные руки.

Мари прекрасно знает, что в последние пару недель я на пределе уже — жру ибупрофен ведрами, потому что голова болит немилосердно, постоянно пью отвратительно черный, но зато бодрящий до ужаса кофе а-ля Кай. Сплю по пару часов в сутки — дали дополнительные смены в больнице.

А еще даже не сессия.

Два дня абсолютной тишины со стороны Кая настораживают. Никаких «я заберу тебя туда-то», никаких «поехали на прием к тому-то» после того дня в торговом центре. Нарушать молчание первой не хочется — тем более, видит Бог, мне и так нехорошо уже от всего, а тут еще Кай.

Как кандидатура для выслушивания жалоб на жизнь Кай не рассматривается вообще. В конце концов, даже если бы мне пришла в голову блажь поговорить с ним о том, что в последнее время все как-то из рук валится…

Мы расстались тогда, два дня назад, не очень хорошо. Кай был явно раздражен, а мне просто дурно было от происходящего, голова снова начинала болеть, да и сам факт того, что меня целуют без разрешения и одобрения, как-то не внушал воодушевления.
К концу поездки до моей больницы Кай за каким-то хреном снова съехал с «Рины» на «Катарину». Мы даже не попрощались — я просто выскочила наружу из машины.
Приплыли. Два с лишним месяца коту под хвост.

Почему-то досадно.
Будем называть вещи своими именами — отвратительного и холодного Кая мне терять почему-то совсем не хочется, но метка на мне так и не появляется — это значит, что никакой влюбленности нет и быть не может.
Что же тогда?..

Мари молча пьет чай и сверлит меня взглядом.
Спустя полчаса я уже поспешно надеваю легкий серый плащ и феерически спотыкаюсь, пытаясь одновременно натянуть ботинок и его же зашнуровать.

— Совсем себя не бережешь, — сокрушается Мари, вставая и помогая мне застегнуть плащ. Дергаюсь, но позволяю ей продеть последнюю пуговицу в петлю, — мешки под глазами, усталая, дерганная. Если дело в Кае…

— Дело не в Кае, — отрезаю я, бросая взгляд на зонтик. Вроде бы обещали дождь, — Кай просто поцеловал меня. Это должно было произойти рано или поздно, мы обручены.

— У нас за три года так и не произошло, — задумчиво произносит Мари.
— Ты немногое потеряла, он не ас, — бурчу я, — мне пора. Сегодня ночная смена, так что…
— Откажись от ночных, не глупи, — Мари ловит меня за рукав, и я морщусь от боли в плече, — ты же будущий врач, ты знаешь, что это до добра не доведет.

— Пока, Мари.
Дверь хлопает, отрезая меня от сестры. Знает, где запасной ключ, и сама за собой закроет, когда уйдет.
В голове пусто и непонятно. Странное ощущение — будто бы зависла в неприятном теплом киселе. Может, заболеваю? Может, устала?
Я не понимаю. Ничего не понимаю.
 

***

Все случается как-то слишком резко и слишком неожиданно. Не то чтобы о таком предупреждали заранее, но…
Девочка, поступившая к нам пару часов назад с обычным, но неприятным переломом, умирает на больничном столе, пока её ногу складывают по частям, как паззл. Моя роль в этой операции, в общем-то, заключается в том, чтобы просто следить за показателями и говорить устало-безразличное «давление в норме, пульс в норме». Это — моя первая операция, я ведь даже не интерн — но в ночные смены людей всегда не хватает.

Давление сначала в норме, а потом как-то резко — не очень.
Врачи ничего не успевают сделать, хотя и пытаются изо всех сил. Просто сердцебиение было — а вот теперь оно зашкаливает — а вот теперь его и вовсе нет.
Адреналин. Двести, триста, разряд — ничего не происходит.

— Попытки реанимации безуспешны. Время смерти — двадцать три тридцать семь, — тихо говорит кто-то позади меня, — покиньте помещение. Мы ничего не смогли сделать, ребята, мне очень жаль.

Все выходят, тихо и подавлено переговариваясь. Хирург, ассистент, анестезиолог, я. Я тащусь в конце, мою руки, думая о том, кто скажет её родителям, которые даже не сомневались, давая согласие на операцию, что все будет хорошо. В конце концов, просто перелом.

Врачи обсуждают что-то тихо. Кто брал аллергопробы, сколько ввели адреналина, кто занимался анестезией и что-то про анамнез.
Я думаю про девочку. С ужасом понимаю, что не помню её имени, а потом вспоминаю. Карли.

Она один раз проснулась, пока мы разбирались с анализами — всего на пару минут. У неё были красивые синие глаза и нос на редкость правильной формы. Она была бледной и усталой, но улыбнулась, когда мать потрепала её по щеке.
Кто скажет её родителям?

— Андервуд, такое случается, — ассистент хирурга останавливается рядом со мной, когда я замираю перед дверью, — мы ничего не могли сделать.
— Да, — эхом отзываюсь я, — не могли.
— Возьми кофе, отдохни, — почти ласково говорит мужчина и треплет меня по больному плечу, — не стой здесь. С документами разберутся.

Я киваю и выхожу из операционной, деревянно переставляя ноги.
Сегодня в приемном покое дежурила я. Сегодня я принимала больных из скорой. Сегодня я — именно я записывала в карточку девочки то, что диктовал доктор, и я провожала её родителей в коридор.

Бедный доктор Джакометти. Наверное, это — его обязанность, раз он руководил операцией.
Мы же даже не успели понять, что произошло.

Я никогда не сообщала никому о смерти пациентов, потому что пациентов-то собственных у меня не было. Я замираю, издалека глядя на то, как доктор Джакометти подходит к родителям и кладет руку на плечо матери. Секунда, две…
Меня мутит. Я отворачиваюсь, но успеваю заметить то, что будет стоять перед моими глазами еще очень-очень долго.

Лицо матери искажается. Никогда такого не видела — никогда за всю свою недолгую жизнь не видела такой гримасы боли.
Отец качает головой неверяще.
Я слышу всхлипы, и меня натурально корежит, валит на части, потому что так не должно было быть.

Что им говорит доктор, я не слышу и слышать не хочу. Нам очень жаль, мы сделали, что могли, примите наши соболезнования. Безликое «мы», только что так или иначе убившее вашу дочь, сочувствует.

— Рина, вот ты где, — судя по лицу Робби, моего куратора и бывшего выпускника нашего института, он уже в курсе дела, поэтому так целенаправленно выскальзывает из-за поворота, — пойдем отсюда, не стой столбом. На тебе лица нет. Как ты себя чувствуешь?

— Она умерла, — сообщаю я, чувствуя, как Робби вцепляется в мой рукав требовательно, — просто так.
— Мне очень жаль, — Робби качает головой, приобнимая меня за плечи и ведя в сторону комнаты отдыха. От этого мне почему-то не очень хорошо, и я чуть дергаюсь, — но такое случается. Мы позже выясним причину. Тебе стоит присесть, Рина. Рина! Смотри на меня. Рина! Черт, да что…

В голосе Робби — волнение, и слова, которые он говорит, вскоре сплетаются у меня в голове в досадный фоновый шум. Я чувствую, как внутри что-то нарастает — что-то горячее, неприятное и кричащее, визжащее во всех возможных октавах.

— Оставь меня, — шепчу, чувствуя, как ноги подгибаются, — оставь меня, пожалуйста, одну, у меня болит плечо.

А потом все вокруг темнеет.