Контракт

Чертова Катарина Андервуд

Врач слабо улыбается, и эта улыбка будто бы сирену в голове включает.
— Мистер Данталиан, у вас Метка, — оптимистично сообщает он и улыбается еще раз.
Умник, это я и так понял.
Нечему радоваться.

— Почему… — я облизываю сухие губы и прикрываю глаза, — почему она так сильно болит?
— Ну, знаете, — врач снимает перчатки и неловко пожимает плечами, — это же как ветрянка — чем раньше заболеешь, тем легче. Вы, хочу я вам сказать, уникальный случай — почти тридцать лет, и только-только проявившаяся Метка…

— Да, я знаю.
Откидываюсь на спину. Чертова Катарина Андервуд — а кто же еще?
Как, когда, зачем?
Как она умудрилась?
Я всего лишь поцеловал её на публику. Всего лишь, черт подери, поцеловал её.
И вот результат — чертова Метка на половину плеча. Чертова болезненная Метка, разрывающая руку изнутри.

— Она сильно болит, — цежу, вскидывая глаза на врача, — это значит, что…
Вслух произнести это почему-то не получается. Я почти два дня терпел эту боль, чтобы не произносить очевидное вслух, два дня терпел, а больше не смог.

Болезненная Метка — неразделенная Метка.
Это знают все.
Чертова. Катарина. Андервуд.
Это — какая-то ошибка, что-то там перепутали, раз у меня — её Метка.

Все сомнения исчезли — как только я увидел Метку, в голове возникло только одно имя, которое оттуда не вытравить — не убрать.
Катарина.
Катарина, Катарина, Катарина.

— Не обязательно, мистер Данталиан, — врач качает головой, — возможно, у вас она просто проявилась чуть быстрее, чем… у вашей половинки. Метка — сугубо индивидуальное явление. Она отражает не только влюбленность и взаимность, но и другие чувства, которые вы испытываете — ревность, страх…

— Достаточно, — прерываю его я.
Я слышал достаточно, но почему-то уверен — дело не в моих чувствах, а в её. Точнее, в их отсутствии — разве может быть иначе?

Я выхожу из больницы, по дороге проглотив сразу три таблетки обезболивающего. Мир вокруг накрывает странная пелена, и я курю, съежившись на лавке и чувствуя себя по меньшей мере жалким.

Чертова Катарина Андервуд, которая просто так взяла и ворвалась в мою жизнь в этом дурацком канареечном платье и по колено в воде, которая просто взяла и уснула, пока я перекладывал бумажки на работе, нарисовав мой портрет. Чертова Катарина Андервуд, которая просто взяла и сказала во сне, съежившись на моем диване, четыре слова, которые что-то во мне перевернули и изменили раз и навсегда.

«Мари подошла бы лучше».

Я, в общем-то, был согласен.
Ровно один поцелуй и болезненная до жути Метка понадобились мне для того, чтобы понять кое-что простое и понятное.
Нет, не подошла бы.

Никто бы лучше не подошел, пускай даже ты, Рина, меня и ненавидишь, пускай я тоже к тебе не испытываю — неожиданно — особой нежности. Любовь, она ведь не так ощущается, так что это точно чья-то ошибка.
Наверное.

— Алло, Питер, отгони мою машину с парковки у центральной больницы, — произношу я в трубку, вздыхая, — мне надо прогуляться.
— Да, мистер Данталиан.

Никаких вопросов — оно и к лучшему.
Я и сам себе сейчас на вопросы ответить не смог бы, даже не самый простой — что теперь делать? Возможно, стоит ей сказать?

— Эй, Рина, ты меня, конечно же, ненавидишь, но тут такое дело, у меня на плече твоя Метка, и она чертовски болит. Поэтому скажи, пожалуйста, у тебя ничего нового в последнее время? — тихо выдыхаю я, пряча телефон в карман, — Дожил, разговариваю сам с собой.

Чертова Катарина Андервуд.
Мы не общаемся уже два дня — а она даже не предпринимает попыток связаться. Она, если подумать, никогда первая не пишет и не звонит — да и должна ли?
Я постоянно куда-то её забираю, к чему-то принуждаю. Она просто улыбается слабо и деревянно, просто делает, что велено.

Отвечает на поцелуй, потому что я так сказал.

Засыпает на диване у меня на работе, потому что у меня много дел, и, извини уж, но с театром не сложилось.

Засыпает на диване у меня дома, потому что я привез её, не спросив.
Вроде бы не против, но и не за.

Рина, чего ты хочешь?
Рина, ты меня ненавидишь? Тебе все равно? Тебе есть вообще дело до этого?
Рина…
Я запутался. Запутался дальше некуда. Пора бы признать.

Телефон звонит, отрывая меня от раздумий. На несколько секунд я почти верю в то, что там — её номер, подписанный ни к чему не обязывающим «Рина».
Ну, по крайней мере, с фамилией угадал.

Вас вызывает Маринетт Андервуд. За три года помолвки Мари она в памяти моего телефона так и не стала, о чем я вдруг думаю с неожиданным смирением.
Зачем мне звонит Маринетт в начало двенадцатого, я даже думать не хочу.

— Алло, Кай? — голос Маринетт немного испуганный, — Ты… я даже не знаю, как бы это сказать…
Я недоуменно щурюсь. Мне только Андервуд-старшей и её любви к долгим разговорам сейчас не хватало, и так душу кто-то словно бы выкручивает.

— Говори, как есть, Маринетт, я немного занят.
— Дело в Рине, — выдыхает Маринетт, и мне кажется, что внутри что-то нехорошо как-то дергается.
— Что случилось? — я очень надеюсь на то, что еще не растерял способность придавать голосу безразличия, когда это необходимо, потому что сейчас не получается.

Маринетт молчит невыносимо долго, а потом произносит:
— Я беспокоюсь за неё. В последнее время… после того, как она съехала из дома и стала жить одна… В общем, она завалила себя работой и учебой, ночные смены через день, — Маринетт звучит обеспокоенно и серьезно чуть ли не впервые за время нашего знакомства, и я не могу и не хочу это игнорировать. Сжимаю трубку пальцами, — она меня не слушает, даже не думает о выходных или…

— Я понял, — прикрываю глаза, садясь на скамейку, — ты хочешь, чтобы я прочел твоей сестре лекцию?
— Нет, просто… я хочу, чтобы она услышала, что так нельзя, не только от меня, — тихо произносит Маринетт.

Я криво улыбаюсь.
— А почему её вообще должно волновать то, что я ей говорю?
Маринетт молчит, и я хочу уже фыркнуть и попрощаться, когда она вдруг говорит:
— С того, что она слишком рьяно доказывала мне обратное. Позвони ей, пожалуйста, и спроси, все ли хорошо.
— Хорошо, — эхом откликаюсь я и ошарашенно слушаю гудки.

Хорошо.