Контракт

Мне нравится

— Я люблю свою девушку, и я хочу, чтобы Рина официально стала моей как можно скорее, — улыбается Кай камерам, сжимая мою руку, — поэтому мы перенесли свадьбу на конец октября. Да, это неожиданно, но…

— Вы хотели сказать — невесту? — подсказывает кто-то из толпы журналистов.
— Простите? — Кай фокусирует взгляд на говорящем.
— Любите свою невесту, — девушка с микрофоном улыбается.
— Да, невесту, — Кай бросает на меня странный какой-то взгляд, — свою невесту.

Я киваю-киваю-киваю, как китайский болванчик, как заведенная — Кай еще раз сжимает мою руку, возвращая к реальности, и я понимаю, что настала моя очередь говорить свою реплику.

— Ну как тут откажешь, — лучезарно улыбаюсь я.
Действительно, никак.

Внутри все как-то гадко — я смотрю краем глаза на Кая, который что-то говорит журналистам, и не могу понять, как мы докатились до жизни такой. У меня — его Метка на плече вот уже вторую неделю, а он — ни сном, ни духом. Дата свадьбы — канун Дня Всех Святых. Бог знает, что там отцу в голову взбрело, но они с Каем перебросились несколькими фразами, покивали друг другу и согласились на том, что сыграть свадьбу раньше — очень даже выгодное изменение графика.

Я думала, что у нас больше времени.

Кай признается мне в любви на камеру, кривя губы и отводя взгляд до жути холодных серых глаз в сторону, и я не могу не думать о том, как сильно бы мне хотелось, чтобы он сделал это, когда камер рядом не будет, глядя мне в глаза, а не в объектив.
Когда никого рядом не будет.

«Я люблю свою девушку» — вроде бы ничего не значащая оговорка, но на самом-то деле…
Я его невеста, но девушкой его мне быть как-то не довелось — и не особо хотелось.
Я его люблю до отвратительной пустоты внутри, но он мне совершенно не нравится.
Вот такие пироги.
 

***

На первом объявлении о переносе свадьбы я зачем-то целую Кая.
Он просто говорит заранее заготовленные слова о том, как сильно меня любит, а я смотрю в его абсолютно безразличные глаза и почти его ненавижу за это. Раньше мне было все равно, а теперь как-то не очень — и, как только наступает мой черед петь дифирамбы великому и светлому, я просто наклоняюсь и целую Кая.

Отчаянно, резко.

Чтобы он наконец-то замолчал. Чтобы прекратил говорить все это лживое и ненастоящее.
Губы Кая на вкус, как кофе. Я отстраняюсь слишком быстро и не смотрю на него.
— Хороший ход, — шепчет мне Кай на ухо, когда мы выходим, и прикасается к плечу, от чего по телу ток проходит, — но лучше бы приберегла его для завтрашнего интервью.
Мне очень гадко.
Очень-очень.

— Думаю, дважды использовать не стоит, — слабо улыбаюсь я.
— Не стоит, — легко соглашается Кай.

***

Выходя с очередного интервью, я думаю, что где-то в моей генетике произошел сбой, или кто-то сверху очень круто посмеялся, потому что какой-то журналист с сальной ухмылкой ловит меня за руку, и мне от боли вдруг на стенку лезть хочется.

Я вскрикиваю.
Кай хмурится.

— Споткнулась, — слабо улыбаюсь я.
Кай кивает и отворачивается.

Дистанция невыносима, и я схожу с ума прямо натурально — от боли в Метке, когда кто-то прикасается, от тока, который проходит по телу, когда прикасается Кай. От одиночества, от дикого желания написать ему как-то глубокой ночью, или позвонить и заорать в трубку «Я тебя люблю, чертов ты бесчувственный чурбан, как так получилось?».
Как так получилось?
Действительно, как?

— Тебя отвезти? — Кай отлепляется от стенки у черного входа, когда я выхожу из съемочного павильона. Да, да, пожалуйста, отвези меня куда угодно, но подальше — хочется сказать мне, но я держусь и слабо улыбаюсь.

— Нет, я на работу.
— Ты в порядке? — спрашивает вдруг Кай.
— Что? — сначала мне кажется, что я ослышалась.
— Рина, — Кай смотрит в своей обыкновенной манере — глубоко и спокойно, — ты в порядке?
— Да, — я не улыбаюсь.
Я не в порядке.
— Мне кажется, ты врешь.

***

Рина не в порядке.
У Рины снова чертов испуг в глазах, и я не знаю, в моих ли силах его оттуда вытравить, и нужно ли мне это делать.

У Рины шершавые, теплые и сухие губы, которыми она меня целует как-то раз, скрывая этот страх за дрожащими ресницами. Я говорю «хороший ход», но на самом деле ход отвратительный, потому что целует она меня совершенно не так, как тогда, в торговом центре, и мне бы так хотелось, чтобы она перед этим улыбнулась.

Я не знаю, зачем она это делает — и знать причину мне не особо хочется, потому что «разве журналистам не понравится?» — недостаточно хорошее оправдание для меня. Для меня все вокруг недостаточно хорошо — потому что Метка сильно болит по вечерам, потому что по вечерам рядом со мной нет Рины.

И мне не хочется, чтобы она была рядом, потому что это все усложняет, потому что она снова будет разгуливать по моей квартире в моей рубашке и улыбаться как-то потерянно, будто бы я её выгоняю.
Если бы не этот чертов брачный контракт с Мари, этого бы не было.
Это — факт.
Я влюблен в Рину — и у меня на плече её чертова Метка.
Это — факт.
Рина не в порядке.
Это — факт.
Я схожу с ума, и это, блять, факт.

— Я люблю свою девушку, — говорю я, и только после несмелого замечания очередной журналистки понимаю, как ошибся. Рина мне кто угодно, но не девушка.
Я поворачиваюсь к ней — девушка бледно улыбается, рассеянно сжимая мою руку.
Когда я был даже младше, чем она сейчас, уже понимал — нежное и уютное мне ни с кем и никогда не светит. Ну не подхожу я для этого, не умел так и учиться отчаянно не хотел. Нет во мне этого.

Рина устало сжимает мою руку и говорит:
— Ну как тут откажешь.
И мне отвратительно и гадко, потому что отказаться она действительно не может. С ней что-то серьезно не так, и я почти уверен — из-за того, что свадьбу передвинули, она не особо радуется.
И мне не стоит?

Я жду Рину у выхода из помещения и даже не вздрагиваю, когда она появляется — какая-то усталая, истощенная, достающая наушники из кармана. Когда Рина смотрит на меня убитым взглядом и говорит, что она в порядке, я не могу сдержаться.
— Мне кажется, что ты врешь.
Рина вскидывает на меня усталый взгляд и слабо улыбается:
— Мы с тобой в последнее время только этим и занимаемся.
Нет, нет, нет — хочется сказать мне.

— Да, — киваю я.
Воцаряется тишина.
— Я не жалуюсь тебе ни на что только из-за того, что сама тебе все это предложила, — вдруг тихо говорит Рина, и этот обреченный голос выбивает воздух из легких.
— И сейчас об этом жалеешь, — косо усмехаюсь я.
Рина вскидывает брови.
Рина улыбается.
— Не жалею.

Если бы не этот чертов брачный контракт с Мари, этого бы не было.
Это — факт.

— Можно, я кое-что сделаю? — Рина делает в мою сторону неуверенный шаг.
— Зависит от того, что ты… — я не успеваю закончить. Рина шагает еще и еще — а затем легко, слабо, едва ощутимо меня обнимает.
И я честно в недоумении, но автоматически прижимаю её к себе в ответ. Сначала мне кажется, что это — её реакция на журналиста, которого я не заметил вовремя.

Руки Рины сжимаются на моей спине.
Это не учения, я повторяю, это не учения.
Это Рина Андервуд меня обнимает. Сама. Просто так.

— Ты не в порядке, — тихо говорю я, вдыхая запах её волос — аромат лекарств даже дорогие духи не перебивают полностью.
Маленькая, усталая, хрупкая Катарина Андервуд.

— Не в порядке, — отвечает Рина, — все сложно. Спасибо, что беспокоишься.
— Можешь не верить, но я знаю, как бывает, когда все сложно, — сжимаю плечи Рины, и она как-то резко-доверчиво вскидывает лицо ко мне, — Рина, я…

Глаза Рины напоминают о чем-то лесном и древесно-лиственном.
О чем-то таком…
Теплом.

— Пять минут, — вдруг выдает Рина, глядя прямо мне в глаза, — пять минут, которые мы потом не будем обсуждать. Пять минут, о которых ты забудешь. Идет?
— Идет, — я почти уверен в том, что улыбаться искренне разучился, но, видимо, это не так, потому что губы криво складываются в улыбку, — говори, я послушаю.
— Тогда слушай. Иногда, — Рина сжимает пальцы на моем свитере, говорит задумчиво и размеренно, — я чувствую себя запредельно слабой. Обессиленной. У меня нет друзей. Мои родители — сам знаешь. Мари… ей я могу рассказать не обо всем, потому что многие вещи она правильно истолковать не сможет.

— Да, понимаю, — тихо произношу, чтобы не сбить Рину с мысли. Та благодарно кивает, тяжело вдыхает и говорит дальше.
— Знаю, что понимаешь. В такие моменты… Кай, я знаю, что мы не друзья. Знаю, что эта ситуация не способствует нормальному… общению.

Дура. Дура, господи.

— Рина, — я мягко прерываю девушку, сжимая её плечо. Она снова дергается — рвано выдыхает, зрачки расширяются почему-то.
— Кай, я благодарна, что ты рядом, — тихо говорит Рина, вскидывая на меня глаза, и мне на секунду становится физически сложно дышать, — даже если тебе это не нравится.
Что я могу сказать? Что могу ответить?

Я не могу иначе, Рина.
Я не хочу, Рина, иначе.

— Я никогда этого не говорил, — тихо произношу я. Рина в моих руках — что осиновый лист, подрагивает и устало прижимается, и на секунду мне кажется — или не кажется — что впервые за последние недели все хорошо, — не говорил, что мне это не нравится.
— Обратного ты не говорил тоже, — слабо улыбается Рина, — к сожалению. Иногда мне очень хочется это услышать, знаешь ли.

— Мне нравится, — тихо говорю я.
— Это хорошо, — Рина обнимает меня чуть крепче.

Мы молчим. Точнее, вслух мы молчим, а внутри я кричу, тормоша девушку за плечи.
Ты что, совсем дурная? Что ты сейчас делаешь?

Мне двадцать восемь, Рина, и я устал. Мне чертов четвертый десяток скоро пойдет, а это уже половина жизни — если повезет, конечно, или не повезет, это как посмотреть. Еще пара лет — и привет, кризис среднего возраста, привет, лысина, привет, неожиданное желание вечером выпить просто из-за того, что хреново.

Мне двадцать восемь, у меня нет друзей, и постель делить тоже не с кем, потому что Метка на плече отправила меня в вынужденный обет безбрачия длиною в жизнь, ты понимаешь это?

Мне двадцать восемь, и я жестоко так потратил свою молодость на работу, благодаря которой теперь есть чем забить пустоту внутри. Мне двадцать восемь, и я никогда в жизни не любил, что самое ужасное — мне было абсолютно нормально никого не любить и очень даже просто.

Когда ты родилась, Рина, я уже успел два раза руку сломать, заработать свои первые деньги на продаже пирожков в столовой и увидеть двух папиных любовниц, потому что мой папа — по секрету тебе скажу — без Метки, а у матери отцовская Метка на всю грудь.
И я так, Рина, не хочу.

Потому что тебе, Рина, скоро двадцать — и это, поверь мне, еще ничего, хотя ты точно считаешь иначе. Ты такая наивно-уверенная, такая вся светлая и сконцентрированная на большом и хорошем будущем, хотя упрямо демонстрируешь всем цинизм и кривую улыбку. И с тебя станется взять и всерьез за меня замуж выскочить ради каких-то высоких идеалов, потому что соулмэйта поди разыщи, а я тут — еще и с твоей Меткой на плече, еще и весь такой усталый и колючий, что только бери и спасай от одиночества, чтобы потом рядом благородно мучиться и целовать так надрывно, как тогда, так болезненно.

Нельзя целовать тех, кого не любишь — тебя что, не учили?

Рина, а ты меня не любишь.
Рина, ради кого ты себя сейчас гробишь?
Рина, ты же даже понятия не имеешь, чем жертвуешь.
Рина, что будет, если я тебя поцелую?

Я сжимаю плечи девушки — последний отчаянный жест, потому что пора бы уже с этим закончить наконец-то, потому что больно до жути — и криво как-то целую Рину в висок, черт подери, просто беру и целую её в висок.
Отстраняюсь.

Рина разжимает руки удивленно, тут же неловко улыбается.
Пять минут, о которых я забуду.
О которых постараюсь никогда не забыть.