Контроль

Размер шрифта: - +

III. МАТЬ

Ольге снились кошмары.

В последнее время она вообще не видела снов: засыпая, проваливалась в безмолвную, безвкусную, лишенную запахов черноту, в которой, по счастью, таился не ужас, а покой. Милосердная передышка, выключение сознания, как перегретого электроприбора, за секунду до взрыва.

Теперь же…

Эти сны были короткими. Яркими, четкими и полными иссушающих душу подробностей, самых разных, но объединенных одной общей чертой: пламенеющей на их фоне печатью «Никогда».

Никогда больше.

Ладонь с маленьким треугольным шрамом от ожога. Запах упругого покрытия пола в тренировочном зале. Голос, который может произносить любые слова, от «Доброе утро» до «Что за чушь?..», неважно, все равно от его звучания по всему телу словно бы пробегают ласковой щекоткой солнечные лучи, согревая и поддразнивая. Тяжелая рука, обнимающая ночью за талию, и под этой рукой, кажется, можно укрыться от любой угрозы в этом и других мирах. По утрам – когда солнце еще не взошло – уютную темноту домика рассеивает теплый свет прозрачных зеленовато-желтых глаз…

Эти короткие сновидения-вспышки были настолько реальными, что сердце едва не останавливалось – оно-то никогда не спит, стучит себе день и ночь, гоняя по телу полупрозрачную, словно выцветшую кровь; попробуй объясни ему, чем сон отличается от яви…

Кошмарами эти сны были потому, что из них приходилось просыпаться.

Ольга давно уже не могла плакать. Ей даже странно было вспоминать сейчас, как она, казалось, часами и сутками выла, уткнувшись исцарапанным лбом в шершавые доски скамьи. Она ушла сюда, в «убежище», потому что хотела иметь такую возможность – кричать и плакать столько, сколько понадобится, чтобы выгнать, вытолкнуть из себя ту часть ее сущности, которая должна была умереть и не мучить ее больше.

Ребятишки, конечно, испугались. Каких трудов ей стоило упросить Сашулю оставить ее в одиночестве! Миленькие мои, поймите! Дайте мне пройти через это одной, ведь и само по себе это ужасно больно, а если еще придется беспокоиться о вас, как вы там слушаете этот вой и кусаете губы, как мечетесь по пещере и чертыхаетесь, мучительно соображая, что же сделать, как помочь, и от бессилия в кровь разбивая кулаки о шершавый камень… Я ведь знаю вас, прекрасно знаю…

Да, я эгоистка, хорошие мои. Но это вынужденная мера. Я ведь не хочу умирать. Точнее… В общем, мне нельзя умирать. Надо выжить и – что тоже очень важно – сохранить разум. Без здравого рассудка я не полезнее мертвой.

Да, рассудок… Пока я нужна Доррену, у меня есть шансы…

На что? Не знаю. Надежда. Она слепа и беспомощна, глупа и бессильна. Но жива. Зачем-то, как-то – жива. Как и я сама.

 

***

Под сводами пещеры невозможно было отличить день от ночи – свет снаружи не проникал в глубину каменного многоуровневого лабиринта. Ольга давно уже потеряла счет дням и уж тем более не видела смысла следовать суточным ритмам. Она старалась как можно больше спать, но организм Ключницы, даже истощенный скудным питанием и недостатком солнечного света, практически совсем не нуждался во сне. Поначалу – в первые пару месяцев – она, наоборот, спала очень мало, боясь того, что может прийти к ней во снах. После шести-семи суток бодрствования тяжелая, болезненная сонливость накатывала внезапно, как обмороки, и швыряла в черноту, и в самом деле больше напоминающую не сон, а беспамятство, из которого не так-то легко было вырваться. И она была благодарна судьбе за эти черные провалы. Находиться в мире наяву оказалось настолько тяжело, что Ольга порой, отстраненно наблюдая за собой как бы со стороны, удивлялась, как же все-таки рассудок выдерживает такое насилие.

 

Отрезок времени примерно в два месяца после той майской ночи, с того пробуждения из сна в кошмар Ольга почти не помнила; он остался в памяти туннелем, заполненным серо-фиолетовым удушающим туманом. Она была благодарна своему рассудку за это: даже поездка в пастушью деревушку за Ийне вспоминалась с трудом, как давно и мельком просмотренный неинтересный фильм; остались только смутное ощущение хорошо выполненной работы и легкое чувство вины за то, что пришлось побеспокоить Младшую Сестру по такому пустяковому поводу. Однако горные божества, судя по всему, были на Ольгу не в обиде…

А покинув наконец этот туннель, Ольга все силы положила на то, чтобы никому – ни тем, кто приходит в ее пещеру из Долины, поднимаясь по винтовой лестнице, ни тем, кто заглядывает сквозь стены и пространство, не дать увидеть, кто на самом деле явился из этого тумана вместо нее прежней.

Еще там, внизу, в лагере, после возвращения ни с чем из мира Оружейников, раздавленная бессилием и оглушенная болью, Ольга в полной мере осознала самую простую и жуткую истину: ее жизнь ей не принадлежит. Ее рассудок ей не принадлежит. «Мы – оружие», часто повторял Орсо. Но только теперь Ольга поняла, что на самом деле означают эти слова. Всё, что происходило в ее жизни, было частью плана по усовершенствованию воистину смертоносного клинка: и счастье, и боль четко дозировались неким «кузнецом», как время выдержки в раскаленной печи и в ледяной воде. Орсо был одним из многочисленных инструментов в руках этого мастера, и не более того.



Ксения Крутская

Отредактировано: 12.04.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться