Копейка

Размер шрифта: - +

3241 день до Просвета

– * ! لا تغضب ، الله ، مع هذا الشيطان. أرجوك ، لا تغضب – на своем ругалась Наиля, когда я наелась печенья из грязи. Она не жалела глины и песка – этого добра тут пруд пруди, – ее коробили мысли о предстоящем вечере, который обещал знакомство с клизмой.

– Зато консервы сохранятся, – виновато улыбалась я, демонстрируя землисто-черные зубы. – Ужинать уже не буду.

Оправдание весьма паршивое, потому что ноздри, давеча доброй женщины, стали раздуваться, как у разъяренного быка.

– ** أبله, – выругалась она, схватившись за голову, и я выбрала молчать.

Уже как три года я живу в приюте с фальшивым названием «Сахарок», жизнь в котором отнюдь несладкая. Я попала сюда будучи четырехлетней беглянкой скрывающейся от жестоких теней, при этом лишившись матери и собственного имени. С тех пор меня зовут Копейка. Но, утратив самое дорогое, я обрела бесценное – Наилю. Или Няню, как привыкла звать ее ласково. Именно она спасла меня от смерти, когда уже надежды не осталось, обнаружив в ящике с несвежей треской. Тот день навсегда останется в моей памяти несмотря на наставления матери.

«Забудь кто ты. Забудь меня…» – нередко звучит в голове, как заклинание. Но если с первым я справилась на ура, то второе не представлялось возможным. Я никогда не забывала маму и продолжала безустанно ждать просвет – волшебный миг, когда мы снова будем вместе. А пока я лишь копейка – мелкий человечек живущий среди такой же мелочи, чья жизнь похожа большую мусорную кучу.

Все мы здесь отбросы. Все мы здесь отребье.

Приют «Сахарок» – центральная точка города Шкедловска. Ну как города? Скорее крохотного городишки, большая часть населения которого беднеющие, озлобленные на весь мир, гадкие чернушники. Здесь собралось немало наций: мусульмане, украинцы, белорусы, молдаване, якуты, русские, но всех их объединяет одно – поразительное хладнокровие. Люди здесь черствы, как хлебные корки.

Сам Шкедловск славится своенравной, часто хмурой погодой, тихими улочками, разграбленными ларьками, горами мусора, разбитыми дорогами, приветствует антисанитарию и неглижирует дружелюбием, а из главной достопримечательности – пугающая разруха. Мурашки пробегают по спине, когда после очередной непогоды – дождя или сильного ливня, начинают жалобно скулить дома, стены которых давно отслужили свой век. Устрашающее пение стоит на весь город, и только лишь богу известно, чья крыша простоит еще одну ночь.

Работы здесь мало, одни портнихи да грузчики, куда не плюнь. Конкуренция растет, а заработок мельчает, оттого и бедность, оттого и злость. Сама Наиля работала в приюте техничкой, да и проживала там, что сильно сказывалось на зарплате. Еда и койка были главной платой за непосильную работу. Славно жили лишь те, кто занимался рыбным делом: добывал, коптил, реализовывал, но и тех по пальцам счесть. Мы называем их удильщики. А еще есть фараоны – наша власть, что признана защищать народ и наводить ужас на преступников. Но в действительности, большая часть нынешних фараонов – бывшие или нет преступники, а страх и ужас они наводят на народ. Я всегда боялась их, остерегалась. Когда фараоны являлись в приют, то походили на стаю шакалов, готовых разорвать ягнят, а на лицах их читалась безнаказанность и вседозволенность. 

В несколько десятков километров от Шкедловска ровным счетом – ничего, только леса и непроходимые болота. Он отрезан от всего мира. Иногда мне кажется, что Шкедловск и есть весь мир. Мрачный и угрюмый. Но даже этот мир не для меня. Я живу в сахарной коробке, в пропахшем плесенью приюте, покидать стены которого категорически нельзя. Опасно. По крайней мере, так говорит Наиля. Одна лишь мысль о том, что я могу оказаться за воротами приюта приводит ее в дикий ужас, а порой и в обморок. Выходить на улицу – табу, несмотря на то, что я не являюсь воспитанником приюта. И никогда им не являлась.

Мы с Наилей нашли друг друга в самый что ни наесть нужный момент. Я осталась одна, потеряв маму, и жизнь моя булыжником висела на волоске, а вот Наиля потеряла дочь. Трехлетнюю Марам съел РАК. Да и меня бы съели бомжи или собаки, если бы Наиля не пошла на хитрость. Обрив меня наголо и переодев в чужую одежку, она выдала меня за трехлетнюю Марам. И пусть я навсегда лишилась своих рыжих кудряшек, Марам все равно не стала. Одни веснушки чего стоят.

Каждый раз, когда Няня произносила имя дочери, то буквально рвала горло на части и давилась слезами, а потом и вовсе перестала. Но, завалявшаяся тогда в кармане ржавая копейка стала для меня единственным напоминанием о маме и послужила именем. Наиля искренне верила, что назвала меня достойно, а я не спешила ее огорчать. Да и воспитательницам такое имя было по душе. Но все же нашлись те, кто принял это за слабую монетку.

«Если сунуть Копейку в автомат с лимонадом, то получишь мышьяк…»

«Сколько платишь за Копейку?»

«Лысая башка – росту два вершка…»

«Копейка не из наших. Ее нашли в селедке…»

«Не девка, не пацан! Уродка!»

«Сдалась нам эта Копейка! Вши у нее, вот и побрили!»

Сахарки – те еще выродки. Брошенные дети, чьи судьбы похожи на рассказ из дневников блокады, отличались особой жестокостью. Опасные, дикие, обозленные на весь мир, они кусались как мальки пираний. Их души прогнили, а по венам текла кислота. Порой мне казалось, что сахарки – эдакая армия бешенных щенков, что лает на кошку с пеной у рта. Они ненавидели меня, а мне было плевать. В глубине души мне было жаль щенят, ведь я ничем от них не отличалась. Но даже несмотря на воюющее племя, все же нашлась одна единица, которая встала на мою сторону, а точнее за моей спиной. Мой лучший и единственный друг.



Kerry

Отредактировано: 06.12.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться