Кораблям безопасно в гавани

Ханья

Красивое пение отражалось от стен утонувшего замка. Оно переливалось в окнах, заглядывало в щели, огибало старые колонны. Рыбки, снующие тут и там купались в этой прекрасной мелодии, их чешуйки, казалось, светились от наслаждения. Глубина любила музыку.

В темноте появился нарушитель спокойствия – красный хвост стелился по каменному полу, разгоняя живность в сторону. Алый цвет, цвет богатства и крови. Гордая осанка, а спереди плоский мощный торс. В отличии от других, пурпурные волосы искусно заплетены в изящные цветы непрерывным полотном. Фиона. Ивви говорила мне, что она сама создала эти узоры в память о земле, где ей довелось когда-то побывать. А эти цветы там называют розами. Наверное, они прекрасны в реальности и мягки на ощупь, как тело моллюска.

Главная после Белой королевы сирена бросила на меня презрительный взгляд. Сегодня прослушивание было у меня одной, так что Фиона не была довольна тем, что ее покой нарушили. Мы редко встречались, но, скорее всего, она услышала о моем провале. Красные глаза обладали необыкновенным магнетизмом, особенно выделяясь на бледном лице с легким голубым оттенком. Я знала, что сирены было уже много лун и достаточно скоро она исчезнет. А пока ее голосу завидуют остальные, ведь ей единственной Кракен дал еще одну жизнь. Я предполагаю, что и Ваэрия мечтает дослужиться до такой чести, но все ее попытки получить желаемое до сих пор оказались тщетны, а Фиона не собиралась никому открывать свой секрет.

- Готова? – спросила она мягким сопрано. Все знали, какое она злое существо, но этот голос мог вызывать только доверие. Когда ты его слышишь, кажется, будто волны мягко забираются на скалы или, быть может, поют серенады дельфины. Все оттенки звуков моря, от песен китов до рокота урагана сосредоточились в этом голосе, и никакая сила не способна заглушить его звучание в голове.

- Да, - выдавила я, почувствовав в животе предательское волнение. Предки молчали. Я старалась не думать ни о чем, а потому они решили мне не мешать. Мое умение сосредоточиться подводило. Неведомый страх подкрадывался ближе к сердцу, кусая его с такой же страстью, как впивается акула в свою жертву.

Лицо Фионы было равнодушным. Она выплыла на середину огромного зала, заросшего от времени бурыми водорослями. Сирена любила именно это место для прослушивания, потому что здесь звуки отражались многогранным эхом, и ты становился самой песней, вырывающейся из сердца. По крайней мере, так мне сказала мама вчера вечером, перед охотой.

- Доверься своему сердцу, - сказала тогда она, глядя мне в глаза. Ее мягкие холодные руки опустились на мои плечи. – Дочка, ты… Ты сможешь. Ведь я знаю, что передала тебе не только свою кровь, но и свою песню…

Я бы очень хотела вновь почувствовать тепло, что разлилось тогда по телу. Вера в себя. Окрепшая гордость. Но возвращать прошлое столь же бесполезно, как пытаться поймать волны в объятия.

В самые ответственные и значимые минуты должно быть тихо. На несколько мгновений, которые станут решающими. Знает ли кто-то, что будет вот сейчас, как только ты открываешь рот? Предопределено ли? Я почти физически почувствовала переход от прошлой секунды к будущей, от надежды к реальности. В такие моменты нельзя дышать, нельзя сделать лишнее движение: ибо оно может нарушить чистоту ноты. Абсурдно считать, что один аккорд изменит композицию, будет решающим, но едва ли здравые мысли сейчас могли балансировать в голове, как чайки на поверхности воды.

Кто знал, что петь так прекрасно? Это лучше игр с дельфинами, лучше гонок с другими русалками. Это приятнее шелковистого песка. Это – все, что у меня есть, это сама я. Жизнь после – только в песне…

- Хвати-и-и-и-ит! Немедленно прекрати! – впервые прекрасное сопрано поднялось до визгливых нот. Сирена выпрямилась столбом, возвышаясь надо мной. Алый хвост, как морская змея, обвился вокруг моего голубого, сжимая его. Яд вытекал из красных глаз. – Это было самая ужасная песня, какую я когда-либо слышала.

В тот момент что-то во мне перевернулось. Сначала начало трясти, потом стало невыносимо жарко. Ее слова медленно овладевали сознанием, смешиваясь с кровью. В мозг, как клеймо, въедалось осознание, что мне никогда не стать сиреной. Мне казалось, что из меня вырвали сердце, порубили на мелкие кусочки и оставили мучиться. Хотелось исчезнуть, раствориться. Все тело пульсировало, извивалось, пыталось вырваться, но Фиона крепко держала меня, едва давай дышать. Но лучше бы она задушила меня в тот момент, нежели давала сгорать в агонии и не умирать.

- Знаешь, Ханья. Я слышала о тебе, - голос сирены вновь приобрел сладостное звучание, но в этот раз слишком приторное. – Я слышала, какие на тебя возлагала надежды твоя мать. Да и многие эти глупышки. Но ты – никто. Ты ничем не заслужила к себе такое внимание. Глядя на тебя, я радуюсь, что у меня нет дочерей. Потому что Элине придется видеть свою в чистильницах.

Кольца разом ослабли, я в бессилии осела на пол. Фиона бросила презрительный взгляд и грациозно покинула помещение.

Я плыла, но жизнь и сила будто оставили мое тело. Мое отражение в медной посуде, разбросанной по полу, казалось мне чужим, незнакомым. Слова Фионы провели четкую и осязаемую грань между мной и моим естеством. Они отрезали меня от меня. Отделили музыку от ее источника. Ноты моей песни потерялись в глубине точно так же, как я потерялась в своем теле. Оно стало тюрьмой для моего духа. Меня пленил собственный голос, запер в камере бессмысленного существования. Сердце бьется неравномерно, отдавая жалкие попытки вернуть былой ритм прежде, чем смириться с неизбежным. Молодость и красота заключились в этих слабых толчках, все краски морей и сила океанов бились тут, слева. Я знала, что скоро все это затихнет. Предки сказали мне, что разрушенные надежды всегда оставляют след на сердце, который все равно зарубцуется и жизнь продолжится. Но уже не так, как раньше. Теперь прекрасное и беззаботное детство осталось позади, и эти воспоминания будут поддерживать мою будущую серую жизнь.