Корешок

Размер шрифта: - +

Глава пятая. Признание. ***«Рубить концы». - День на всю жизнь. - Решение помполита. - Ссора друзей***

На другое утро, когда они заступили на вахту, Жора, зайдя к Феде в кочегарку, посоветовал:

- Да не иди ты к помполиту.

- Пойду, - уперся Федя.

- У тебя, между прочим, головной перегрелся, - начал сердится Жора, переживая за друга. - А вдруг ты все концы обрубишь.

- Как это обрублю?

- Да вот так! Тебе на мореходке крест поставят. А это значит - тебе океаны закрыты. Останется один нудный каботаж. И будешь петь: «Сахалин да мыс Лопакта, в общем, берега, портов где нету».

- Ничего, я на «Франце Меринге» поработаю, там тоже кочегары нужны.

- Давай, давай шуруй! Какие твои годы.

- А что, если заслужил!

- Заслужил? Когда успел?! У тебя брат на фронте геройски погиб. Да и сам не бичевал. Почти два года на «Ташкенте». Кто плохое скажет, тому нюх начистим.

- Пойми, не могу я теперь всем нашим в глаза глядеть. Что подумают ...

- Эх Федя! Федя ты и есть, между прочим! - махнул рукой Жора, - Тебя не переделаешь. Удивляюсь, как еще мне удалось сработать из тебя кочережку. Ладно, дуй к помполиту, он поймет. Иди, я присмотрю за котлами.

С тяжелым чувством поднимался Федя к помполиту.

Анатолий Васильевич сидел в каюте за письменным столом, занося в дневник впечатления вчерашнего дня.

Вчера утром, едва живой от усталости, вылез из трюма и поднялся к себе в каюту. Не снимая старый бушлат - память о службе на флоте, упал на диван, вытянув ноги в резиновых сапогах, испачканных углем, и с наслаждением расслабился. Он дышал шумно, с надрывом и все не мог надышаться.

В 1941 году Анатолий Васильевич на морском охотнике сопровождал транспорт с детьми, эвакуированным из Одессы. При очередном налете фашистских самолетов ему осколком разорвало легкое. С тех пор любая физическая нагрузка давалась с трудом, не хватало воздуха, липкий пот покрывал тело, мышцы слабели.

Моряки советовали Анатолию Васильевичу отдохнуть, просили покинуть трюм, мол, и без него справятся. Но он отмалчивался. Еще не наступило время, чтобы он, помощник капитана по политической части, бывший главстаршина Черноморского флота, отдыхал, когда все работают, как говорится, по двадцать пять часов в сутки. И он, вдавив колено в колкие, сырые куски угля, все выбрасывал, как винтовку, короткую кочегарскую лопату, поддевал ею сколько мог, подтягивал к себе и, стиснув зубы, рывком отбрасывал уголь подальше, в гулкую темноту трюма.

При желтоватом свете подпалубных светильников, как в атаке краснофлотцы, молча и зло кидали уголь торговые моряки. Слышалось шуршание скатывающихся кусков, сопение людей, звон и шорох лопат. Изредка будто взрывалась граната. То падала в трюм очередная сетка с углем. Пыльная лавина его сползала к ногам. Только успевай отгребать.

Так работали почти всю ночь до смены.

«Черт подери, - подумал Анатолий Васильевич, с трудом расстегивая бушлат и потирая ноющую грудь. - Кажется, как начал воевать в сорок первом, так и двигаю без перекура ... »

Нo он не успел раздеться. Заглянул радист:

- Товарищ помполит, Москва только что ... Фрицам капут! Капитуляция! А это, это Победа! Я - в рубку, может еще что. – И он скрылся.

Анатолий Васильевич сразу и не поверил. Думал, что ослышался, что задремал от усталости и известие, которое так ждал все последние дни, приснилось ему. Но слово, произнесённое радистом с таким ликованием, ворвалось в сознание, зазвучало, наполняя все тело, разбитое непосильной работой, легкостью. Он выбежал и остановился, пораженный.

Ему показалось, что все изменилось вокруг, что он никогда еще не видел такого родного, мирного берега, такого лазского неба, таких нежных облаков, такого доброго моря, такого веселого утреннего солнца. И не было тоскливой мороси, мрачного тумана, грозных туч, зловещих волн, обманчивой ночи, предательских скал - всего того, что, казалось,. Преследовало все четыре года и его, и товарищей, и корабль, и всю землю, на которой он родился, жил и ради которой погибал и работал.

Но на «Ташкенте» все так же возле лееров маячили виромайнальщики, взмахивая руками, как дирижеры, все так же дергались лебедчики, орудуя рычагами, все так же, словно ничего не произошло, продолжалась погрузка.

«Да что они все!» - с какой-то обидой подумал Анатолий Васильевич и сообразил, что радист, видимо, ошалев от счастья, снова приник к наушникам и забыл сообщить другим. А люди ждут. На судне, на катерах, на кунгасах - везде! Ругая себя за то, что задержал всеобщую радость, что еще не поделился ею ни с кем, помполит взбежал на верхний мостик. Не обращая внимания на протестующий взгляд вахтенного штурмана, схватил ручку парового гудка и чуть не вырвал ее.

Где-то вверху, над мостиком послышалось слабое шипенье, словно лопнула и выпускала воздух пробитая пулей автомобильная камера. Помполит испугался, что гудок вышел из строя, но тут вырвался могучий, низкий бас «Ташкента».

Приоткрыв рот, как мальчишка, Анатолий Васильевич в упоении прислушивался к нему и все тянул и тянул ручку.

«Жучок», который только что вертелся под бортом, собирая непослушные кунгасы, освобожденные от угля, повернулся острым, побитым носом к «Ташкенту», накренился и застыл, как бы стараясь понять причину столь долгого гудка.



Якушев А.С.

Отредактировано: 19.11.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться