Король в моем плену

Глава 11. Не принимайте яд из лечащих рук

- Что за бред, Ирина Михайловна? Аллергия на парацетамол, ибупрофен, вазобрал, сумамигрен, аллохол, ноопепт, стугерон, пенициллин, сантоперадгин, персики, шоколад, молочное, рыба, кофе… Да тут еще пунктов двадцать. Это шутка?

Молодой врач потряс листочком в клеточку, на котором аккуратным почерком были выведен вышеозначенный список. Поправил сползшие очки и вновь с отвращением уставился на написанное.

- Это принесла мамаша в сумочке, мочалила меня целый час, пока я все не записала, еще и проверила раз пятнадцать.

Уставшая медсестра с тоской смотрела в запотевшее окно, за которым спал город. Третий час ночи, ей еще три комнаты оббежать, а этот все тянет с решением.

- Говоришь ей больно? Что я могу ей дать от боли-то, а? Только на морфий нет аллергии, все остальное запрещено. Очень удобно. Интересная штука: десятая госпитализация за два года, каждый раз в другой больнице округа… Подозрительно, не находишь?

- Да они просто стукнутые на голову, особенно мамаша.

Медсестра раздраженно вздохнула: стукнутых на голову пруд пруди в любой палате. Это молодой врач на пустом месте бучу устроил. Выписал бы анальгетик, лидокаин местный что ли и дело с концом. Видели таких, видели и пережили – в начале возмущаются, рыпаются, потом через годик-два больница всех обтирает под копирку. Этот тоже успокоится. А пока треплет нервы, задерживает…

- Не верю в ее аллергии, ложь, наглая и беспринципная. Что смотришь исподлобья – и докажу! Давай сюда парацетамол, надо же, больно ей! Посмотрим, посмотрим…

Резкие шаги в коридоре, триста двенадцатая палата справа. Кровать у окна, на которой свернулась тонкокостная бледная девушка с большими глазами. Надо же, по описанию в компьютере он представлял себе эдакую прожжённую мошенницу, а эта похожа скорей на мелкую полевую мышку. Даже что-то шевельнулось в душе, вызывая сомнения. И дышит быстро-быстро, сатурация около девяносто…

- Что-ж вам не спиться, больная?

- Вот тут колет…

Показывает на ребра. Врач достает из кармана стетоскоп, прислушивается. Чисто, свиста нет, так и есть - симулянтка.

- Возьмите, от боли, Ветрова.

- Что это? – поднимает распахнутые серые глаза. – Мама всегда просит переспрашивать.

- Морфин, как вы хотели, - с ухмылкой замечает мужчина.

- Обычно цвет другой. Они красные…

- Вижу, вы эксперт, больная, - с насмешкой поддевает молодой врач и под острым взглядом Ветрова смущается, протягивает руку, берет маленький пластиковый стаканчик и профессиональным жестом одним махом проглатывает таблетку.

Врач с превосходством подносит стакан воды.

- Все, идите спать, третий час ночи.

Пятнадцать тихих минут затем топот в коридоре.

- Хрипит она, - сообщает медсестра и молодой врач срывается с места.

Поздно.

Сатурация падает до восьмидесяти. Тишину разрывает режущий уши писк мониторов. В палату вбегают медсестры, телефоны трезвонят вызывая рентген, анестезиолога, хирурга. Крики – «срочная интубация!», «эпинефрин!», «давление падает!», «в реанимацию!»

Скрип колесиков каталки, мелькание флуоресцентных ламп на потолке, тяжелое дыхание санитаров, спешащих изо всех сил.

- Начинаем массаж сердца! Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь...

- Проверка пульса десять секунд. Пульса нет, продолжать массаж сердца.

- Один, два, три, четыре…

Сильные движения плеч, худенькое тело подпрыгивает, пляшущей марионеткой.

- Эпинефрин один миллиграмм.

- На мониторе прямая линия…

- Продолжать массаж сердца!

Молодой врач бледен. Он стоит в углу палаты, прижимая кулак ко рту. Он думает не о худенькой девушке с большими глазами, а о том, скажет ли медсестра, кто дал Ветровой вместо морфина парацетамол? Успела ли записать в компьютер или можно все происшедшее спрятать от чужих глаз? И хоть бы никто не узнал, впереди целая жизнь, впереди карьера…

Я знаю, что он думает, потому что у меня уже не болит в боку от пневмоторакса, которого врач не услышал. Уже не задыхаюсь от лекарства, полученного из руки, предназначенной исцелять. Я уношусь из палаты к маме, которая покупает в круглосуточном супермаркете для меня булочки, потому что в больнице проблемную больную кормят постной овсянкой на воде. Целую на прощание папу, спящих Варю и Матвея.

А потом я появляюсь в любимой белой толстовке, джинсах, удобных кроссовках и с ниткой жемчуга на шее, в осеннем лесу Эйды.

Три дня и три ночи я сплю урывками на деревьях, подальше от желтоглазых ночных зверей, пью холодную до зубного скрежета воду из ручейков. Ем… Ничего не ем, живот свернулся в тугой комок и тело объяла слабость замешанная на упрямстве.

Я размышляю над тем, как меня занесло в дикий лес. Смутный сон о последней госпитализации отметаю, как несущественный. Лидирует версия о том, что меня опоили и вывезли за город. Умирать не собираюсь, все надеюсь выйти к жилью, попросить набрать маму.

И вдруг цокот копыт, как звонкий гонг избавления. Со всех сил кричу, несусь по направлению к лошадиному ржанию.

Застываю, не в силах скрыть изумление.

Под уздцы белоснежного скакуна ведет высокий черноглазый мужчина, с синим беретом на голове, отороченном мехом. Смоляные кудри завязаны ленточкой. На сильном теле средневековая одежда – туника и лосины, но не китайская подделка, а до последней детали продуманный костюм. Настоящая вышивка серебром на синем бархате – поднявшийся на задние лапы лев. Кожаный ремень наискосок груди, за спиной колчан с луком и стрелами. И плащ, как последний штрих, с алой подбивкой развевается за плечами. Прекрасный принц, словно сошедший с иллюстрации к книге сказок.

Косплеер. Ничего, и он сойдет.