Королевство для тебя... Часть 2

Глава 5 Теодора откровенничает, Наполеон экспериментирует

На Драхенвут давно опустилась ночь, но ни Теодора Фойерштайн, ни маг Оноре не думали расходиться. Неожиданные признания сблизили их, заставили иначе взглянуть друг на друга, протянули хрупкие пока узы доверия.

Поговорить им было о чём. Оноре жадно, как губка, впитывал забавные истории детства, которыми делилась Теодора. Благодаря ей он будто наяву видел задиристого рыжеволосого мальчишку, упрямую голубоглазую девочку, их родителей, соседствующие друг с другом поместья Моргенрот и Розенрот[1]и понимал: у них было то, что для него осталось недосягаемым. Счастливое детство.

Теодора была поздним ребёнком. Капитан личной гвардии короля, рыцарь «Изумрудной розы» сэр Фредерик и леди Хельга служили при дворе Его Величества короля Фердинанта IV, мечтали о наследнике и уже не ждали, что Небо ответит на их молитвы. Когда же оно откликнулось, подарив супругам дочь, статс-дама тут же оставила пост при дворе и вернулась в родовое имение, в Хандельштадт. Девочка росла болезненной и слабой, но ни леди Хельга, ни капитан Фойерштайн в отставке (спустя пять лет после рождения дочери капитан получил травму ноги и покинул двор и занимаемый им пост) не отчаивались, отдавая Теодоре всю любовь и заботу, на которые были способны.

К семи годам от былой бледности и слабости не осталось и следа. Теодора много играла в саду, посвящая большую часть времени, свободного от классных занятий, играм на свежем воздухе.

В один из таких дней она познакомилась с Наполеоном Дэстини.

Соседний особняк пустовал. Теодора давно привыкла считать его заросший сад своей территорией, куда попадала благодаря раскидистой яблоне и каменной ограде. Шум в доме и громкие голоса в саду заставили любопытную девочку насторожиться. Теодора сбежала от гувернантки и заняла наблюдательный пост высоко над землёй, среди глянцевой листвы фруктового дерева. То, что случилось дальше, было излюбленной темой для шутливых споров между Теодорой и Наполеоном.

– Нап мне как брат, – тихо произнесла Теодора, – даже больше, чем Грег. Мы, считай, выросли вместе. Грег ведь старше, а в детстве любая разница в возрасте кажется огромной. К тому же он рано ушёл из дома, сначала выбрал поприще военного, а потом решил сменить мундир на придворный наряд. Кажется, ему отец помог устроиться, но дальше Грег сам. Он очень умный, и хватка у него железная, правда, и гордится собой чересчур. Помню, как домой приедет, вечно перед нами, малявками, как он нас называл, нос задирает. С Напом иначе, да и его отец, милорд Эдмон, никогда не потакал кичливости и зазнайству. Для меня он – второй отец. Он никогда не делал разницы между нами...

 Оноре удивлённо смотрел на девушку. Куда исчезла холодная и невозмутимая Теодора Фойерштайн? И откуда в её голосе столько нежности? Только ли потому, что с Наполеоном они дружны с детства? Или, может, Джек прав, подозревая друзей в отнюдь не приятельских отношениях?

 Между тем Теодора Фойерштайн продолжала говорить, захваченная воспоминаниями настолько, что едва ли понимала, – это её неосознанная реакция на доверие: честностью ответить на честность. А как это иначе сделать, если не открыть своё, сокровенное, хранимое в душе. Одного она не касалась никоим образом: как в их компании появился Джек Эдройт. Лишь однажды она упомянула его, рассказывая о том дне, когда была представлена ко двору.

– Когда мне исполнилось двенадцать лет, родители отвезли меня в Драхенвут. Отец, как бывший личный гвардеец Его Величества, обязан был раз в год посещать Пале ле Гласс, в день празднования коронации. Если бы я была мальчишкой, после празднеств меня бы отправили в военную академию. Преемственность у рыцарей Ордена Изумрудной розы превыше всего. Вот почему иметь сына, который смог бы занять место подле Его Величества, было едва ли не высшей мечтой многих, но у Фредерика Фойерштайна была только дочь, то есть я.

Мать была против того, чтобы отец брал меня с собой, но он настоял. И мы всей семьёй отправились туда. Дэстини и Эдройты тоже присутствовали. Я почти ничего не помню из того, что происходило во дворце. Столько шума, незнакомых людей, дамы тискают и треплют за щёчки, глупо хихикают. Кошмар, одним словом. Я же никого не знала, не привыкла к обществу и вниманию. А потом – бал. Мои родители были так строги в правилах этикета, что я боялась сделать хотя бы шаг. Что уж говорить о беседах с другими отпрысками родовитых фамилий и танцах.

 А ещё я умудрилась пролить сок на платье. Если бы не Нап, я, наверное, разревелась и убежала бы. Он помог привести платье в порядок, мужественно протерпел со мной целый танец и Джека пнул, чтобы был рядом. Удивительно порой, как у него получается так всё организовать, что все его слушаются...

– Да, Наше Величество это умеет, – улыбаясь, заметил Оноре, представляя, как рыжий мальчишка ведёт в танце Теодору и всем своим видом показывает остальным, как много они потеряли.

Дальше продолжить им не дали. У входа раздался шум и грохот.

– Что случилось? – подскочила Теодора. Её серо-голубые глаза беспокойно метнулись к виновникам переполоха.

 В дверном проёме, довольные собой и произведённым шумом, гордо стояли Наполеон и Джек, хотя их «стояли» было весьма и весьма условным. Скорее, это было не менее гордое, но оттого ещё более нелепое покачивание. Чтобы не упасть, друзья поддерживали друг друга. С того момента, как мужчины покинули кабак и добрались до дворца, прошло не так уж много времени, но спиртное успело полностью овладеть ими.

– Нап надрался – эка невидаль! – как можно безразличнее заметил Оноре, даже не потрудившись встать. Он скривил в неприятной усмешке губы и отвернулся. – Ещё и не в одиночку...