Коты погибают в тени

Размер шрифта: - +

Глава 6. Сакральное молчание

К утру я готов был умереть. Впрочем, как и всегда.

В голове бродила тяжесть, налегая на самые больные участки моих мыслей. На светло-зелёные глаза, с каким-то непонятным оттенком. Мягкость этих глаз, ни с чем несравнимая. Чистота этой души, отражённой в них.

Мне часто стали сниться очень хорошие, добрые сны, хоть в них присутствовала и меланхолия, и бред. К несчастью, у этих снов был огромный недостаток – видимо, я так сильно уставал, что запоминал лишь маленькие отрывки. Её взгляд, свои мысли, снова взгляд, снова мысли. На утро, пытаясь вспомнить хоть что-то, я именовал себя сумасшедшим, но всегда расплывался в довольной улыбке.

Чувства, поселившиеся во мне, сильно отличались от того, что я знал всю осознанную жизнь. При этом они сильно походили на те, что я когда-то давно испытывал в детстве. Ночью та женщина часто снилась мне, я разговаривал с ней, бредил, а на утро просыпался с двумя мыслями: как же я хочу умереть (ведь я никогда не смогу быть рядом со столь чистым, волшебным существом) и как же я хочу жить, чтобы знать, что люди, носящие в себе свет, существуют!

Красивая меланхолия. Я никогда не чувствовал печаль в таком прекрасном свете. Понурив голову, я мог часами смотреть в окна, бродить по улице, заблуждаться в лесу как в своём сознании.

А завидев её бледный от тоски, усталый образ, я застывал на месте. Если бы она знала мои мысли, если бы я мог позволить себе поговорить с ней о моём нутре, я бы чувствовал себя самым счастливым человеком во вселенной. Во вселенной её лунных глаз, чистоте её безупречного голоса и понимания.

Находя её, я ходил за ней тенью. Слышал каждое слово, сказанное ею шёпотом, дрожал вместе с ней от холода, если замечал мурашки на её руках. Сверял свой пульс с биением жилки на её шее. Я видел всё. Видел, как не нравится ей её родинка на шее, каждый шрам на открытых участках её тела, трещинки на губах. Видел, как груба кожа на её руках. Я не понимал, как она может себе не нравится – она была проявлением чистой красоты.

Ей бы понравились мои мысли. Люди вообще очень странные существа – с тонкой кожей и таким тяжёлым «внутренним миром». Слова трогают и терзают их, и, к сожалению, это прекрасно. Слова, особенно правильно выстроенные, завладевают человеком. И чем черствей человек или чем больше он отрешён от мира – тем сильнее они его трогают. Как раз моя Лунноглазая была из последней категории людей – сама по себе она такая, или тяжёлое время её сделало такой – я не знаю. Но точно – если бы мы могли с ней говорить, мы бы засиделись надолго.

Весь этот мир, на самом деле, что-то большое и прекрасное. Особенно я понимал это сейчас, когда стал всё реже вспоминать и видеть Аннамарию.

Она отселила меня от себя – к моей Лунноглазой, вместе с одним из солдат – Арнольдом. Она начала бояться меня, я чувствовал это. Что-то щёлкнуло в ней, и что-то щёлкнуло во мне. Даже она, воспитавшая во мне убийцу, не желала наблюдать за моим существованием. На самом деле, врятли она боялась – скорее всего, ей действительно было противно. Я упускал столько шансов убить её, и иногда мне казалось, она давала мне это сделать. Долго стояла, не оборачиваясь, и в отражении окон было видно, что её глаза закрыты, а на лице застыло смирение. Но я трусил, а она открывала глаза, которые всё чаще шептали мне: «Я ждала».

Теперь я не видел её целыми днями, наслаждаясь своей маленькой радостью.

Я узнал имя этой женщины, что пробудила во мне человека, и оно поселилось в моём сердце новым нежным словом – Василиса.

В доме она избегала меня. Брала своего маленького сына, ложилась на узкую кровать и пряталась под одеялом. Её кожа бледнела с каждым днём от страха, не покидающего её, но меня радовала одна вещь. Боялась она не меня, а Арнольда.

А один раз она игралась со своим ребёнком во дворе, и к нам решила зайти Аннамария. Как же я был поражён той разницей, которая была между ними, между двумя безумно красивыми женщинами! Василиса, простая женщина, чистый и светлый ангельский образ которой врезался в память сакральным и тихим воспоминанием, лунные глаза которой источали свет и жизнь; и Аннамария – с огненными волосами, безразличными, безжизненными металлическими глазами, опущенными уголками губ и неживым выражением лица, источавшим только самые пошлые чувства. Меня завораживала такая разница – было в этом что-то любопытное. Две противоположности, вызывающие у меня похожие, но всё-таки разные чувства в груди.

Жил я неплохо. Спал напротив Василисы, у печи. У меня и Гарольда были единственные в доме два тёплых одеяла. Своим я постоянно накрывал Василису и её ребёнка, но ночью всё равно почему-то просыпался под ним. Видимо, Гарольд вставал ночью и силился причинить мне как можно больший дискомфорт.

Печь нечем было топить, но поняв, что больше никак не могу помочь бедным людям, не в силах больше смотреть на спрятавшуюся под одеялом женщину, я собирался и уходил в лес, чтобы найти дрова, и оставлял их у порога. Я поступал так же и с едой – убивал животных. Это было очень тяжело для меня. Я старался убивать их быстро, но не всегда получалось, слишком уж дрожали руки. Тогда мне приходилось резать им глотку. Подходить, и, глядя ещё живым в глаза, ножом забирать остатки их жизни. Я ложился на их ещё тёплые туши, и лежал, плача как ребёнок.

Иногда я засыпал так. Тело животного остывало, и я оставался на холоде, пробуждавшем в моём сознании кошмары. Но один из них в последние дни преследовал меня постоянно, и в конце концов ему суждено было исполниться.

Я проснулся от крика. Тело животного давным-давно остыло, и я дрожал от ужасного холода. Я уже слышал этот крик десятки раз – в последнее время он стеснил приятные сны и виделся мне каждую ночь, терзая меня страхами и подозрениями. Не имея никаких сомнений, я, поднявшись на ноги, бегом рванул в сторону дома.

Василиса продолжала кричать, а внутри меня уже кипела ярость.

Ворвавшись в сарай, дверь которого была открыта, я увидел, как Арнольд отбирает у Василисы ребёнка, которого она крепко-крепко держала. Лицо её было красным, по прекрасным щекам катились слёзы, и она кричала что-то. Губа её была разбита, распухшие запястья были в подтёках, и это лишь то, что не было закрыто одеждой. В эту ночь она заплела две косы – а волосы у неё были густые – и обе они растрепались настолько, что мешали ей, залезая то в глаза, то в рот. Её перекошенное от ужаса и предстоящего горя лицо больно впилось в моё сердце, бившееся с неимоверной скоростью и силой.



Саша Атум

Отредактировано: 24.02.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться