Красный вампир

Глава 2

Несмотря на солнечный день, внутри кареты было темно, как в гробу, но собеседников это нисколько не смущало.

– И изволите же заметить, любезнейший Станислав Константинович, не тот народ пошёл нынче. Разве же посмела бы мне лет эдак сто-двести назад какая-то баба вслед такие гадости шептать?

– Что вы, что вы, Ростислав Александрович, я себе и представить такого не могу. Да и вы, пожалуй, случись в те времена нечто подобное, не ограничились бы этим премилым фокусом с молочным горшком. Шкуру бы спустили, явно!

– Да, или как, помните, при Софье мы собаками этих остолопов травили, вот времена-то были! Бывало так промчишься верхом, луна светит, собаки лают, а эти бегут, бегут куда-то. Будто от нас убежать можно! Догонишь его, горяченького… Эх! А теперь же заботиться о них надо выращивать, как скотину!

– Это всё покойный Александр, с его манифестом, будь он неладен! С этой страной всё пошло не так ровно с 1861 года, я так считаю, Ростислав Александрович!

– Станислав Константинович, хоть вы и мой гость, я позволю себе с вами не согласиться. Я глубоко убеждён, что всё пошло наперекосяк, когда Алексей Михайлович реформу провести задумал. К нам в Гневинку приходили первые раскольники, кто за Никоном не пошёл. Они и внесли смуту в народ. То были первые зёрна, с которых взошло недоверие простолюдинов ко власти. Лично я с десятка три аввакумовцев на костре сжёг, чтоб не повадно было… Что ж, будет нам былое вспоминать! Вот уж и доехали. Сегодня будет замечательный бал, и я рад, что вы снова здесь, как будто не было между нами трёх с лишним сотен лет размолвки.

Карета вслед за хрипящими, косящими красноватыми глазами мускулистыми жеребцами вкатилась через парадные ворота усадьбы Гневанского на утоптанную лужайку, покрытую стриженным английским газоном.

В центре лужайки на могучем темного мрамора пьедестале возвышалась двухметровая скульптура, выполненная, как говорили, крепостным умельцем еще в екатерининские времена. Скульптура изображала статного мужчину с орлиным носом и при шпаге, завернутого в старомодный плащ. Мужчина странно напоминал хозяина поместья – впрочем, почти никто из местных жителей не придавал этому большого значения.

Подбежали дворовые в серых, мышиного цвета суконных камзолах. Хотя все они уже давно были вольными людьми и служили у Гневанского за кусок хлеба с вареной говядиной, постные щи и блины с луковым припеком, дворовыми их звали по привычке. Они затворили за мрачной каретой решётчатые в узорах ворота с заострёнными пиками на концах чугунных прутьев и тут же бросились к парадному крыльцу с мраморными ступенями.

Там один из слуг, сухонький шустрый старичишка, зашел за одну из колонн портика и проделал там несколько несложных манипуляций. Тут же распахнулись обе створки массивных дубовых дверей, обитых по краям начищенной, сияющей на солнце латунью, и из дверного проема со скрежетом поехала вниз по ступеням какая-то странная конструкция, напоминающая гигантские меха деревенской тальянки, визгливые звуки из которой по вечерам извлекал Митька Кабанкин.

Доехав до нижней ступени, конструкция перестала скрежетать и замерла. Теперь было видно, что это был хитро сконструированный складной коридор, сделанный из тонких металлических планок и грубо выделанной свиной кожи. Мускулистые жеребцы, между тем, подкатили карету прямо к кожуху-коридору, дворовые схватили их под уздцы и молчаливо осадили. Дверь кареты распахнулась резким толчком изнутри, еще двое слуг проворно подтянули края «коридора» к самой карете.

Сначала из нее выбрался Гневанский и, метя полами макинтоша ступени, двинулся к парадной двери внутри кожуха. Следом за ним выкатился, будто шар для игры в крокет, гость графа Константин Станиславович и засеменил также по «коридору».

Было совершенно непонятно, как помещики ориентировались в полной темноте.

Когда раздался угрюмый хлопок закрывшейся двери, старик-слуга снова над чем-то поколдовал у колонны, и кожух, натужно скрипя, поехал назад, на ходу складываясь в небольшие секции. Остальные слуги откатили повозку в каретный сарай, где стояла еще пара аналогичных экипажей, задали жеребцами корма в стойле и разошлись каждый по своим делам. Если бы случайно во дворе усадьбы оказался посторонний человек, он бы сначала с удивлением, а затем со страхом заметил, что все до единого слуги были… слепыми.

Но посторонних во дворе не было. Лишь у крыльца стояли скульптурные изваяния из какого-то редкого камня. Сейчас, при ярком свете дня, на их боках играло солнце. Статуя справа изображала древнеримского легионера с коротким мечом, слева от крыльца возвышался гордый лев с оскаленной пастью. Многие помещики чудили, тратя дармовое богатство на подобные причуды, потому никто особо на статуи не заглядывался.

Коридор сложился, граф со своим гостем удалился, слуги разбежались. Заметив, что на них никто не смотрит, воин повернулся ко льву:

- Лео, друг мой, тебе не надоело вот день и ночь стоять здесь истуканом? Давай пройдёмся по окрестностям, повеселимся как встарь!

- Корнелий, Юпитер с тобой! - лениво зевая, отвечал лев. - Конечно, я не против, но граф… Опять изловит… Неси своё проклятие гордо, мой друг! Уж если стали сторожами, то и будем сторожить.

- Да, Лео, источились твои клыки!

- Отнюдь, но всё же… Тихо! Кто-то скачет к воротам. Молчи и не двигайся, пока…

- Пока он не сунется сюда, а там сам пожалеет!