Крылатое пламя

Размер шрифта: - +

Глава 12

***

Боль схлынула так же внезапно, как и возникла. Я даже не уловила, в какой именно момент это произошло: вот я корчусь на полу, а вот уже лежу ровно и дышу полной грудью, которую почему-то не сдавливает огненный обруч. 

Секундочку. Или не на полу? 

Я протёрла глаза дрожащей рукой и медленно, боясь возвращения боли, повернула голову сначала вправо, потом влево. 

Каким-то образом я переместилась на парту, точнее, на две парты, сдвинутые впритык друг к другу так, чтобы одна как бы являлась продолжением другой. Не могу сказать, что лежать на них было удобно, но сейчас мне было совершенно не до своих ощущений. 

Потом я увидела Штайна. Сначала его образ был туманным, будто подёрнутым дымкой, но потом сквозь неё стали проявляться всё более и более отчётливые очертания, складываясь во что-то знакомое и привычное. 

Стефан стоял, наклонившись надо мной и, вытянув руки, делал ими медленные и плавные движения вдоль моего тела, словно разглаживая смятую ткань. Эти движения тоже показались мне знакомыми. Я напрягла память, но ничего определённого вытащить из неё не сумела. Отчего-то мешала неизвестно, откуда взявшаяся стойкая уверенность, что любое усилие, даже ментальное, непременно заставит боль вернуться. Я не придумала ничего лучше, как пошутить.

– Вы мух отгоняете, что ли, пан Штайн? – слабым голосом пробормотала я. В горле царапало, будто я попыталась одним махом проглотить горсть мелких камней, – очень мило с вашей стороны. 

Стефан не прекратил свои пассы, только покосился на меня и спокойно ответил: 

– Как вы себя чувствуете, пани Мёдвиг? Вам лучше? 

Я честно прислушалась к собственным ощущениям. Боязливо пошевелила руками: сначала здоровой, потом с огромной осторожностью – увечной. Боли не было, лишь напряжённое её ожидание. 

– Лучше, – удивлённо пробормотала я, – ваша заслуга? 

Штайн помедлил с ответом. Он ещё пару раз погладил воздух над моей головой, потом скрестил ладони, резко взмахнул ими надо мной, будто и в самом деле отгоняя что-то, и только потом пояснил:

– Я применил ускоренное плетение Поиска и двойную формулу Катона, чтобы определить, что с вами случилось, помочь вам прийти в себя и почувствовать себя лучше. Сможете подняться?

– Попробую, – осторожно ответила я, несколько пристыжённая. Формула Катона! Конечно же! Вот, почему движения Штайна показались мне такими знакомыми: эта формула была одним из моих любимых заклинаний из всего курса лечебной магии. Она хорошо запоминалась и достаточно легко воспроизводилась. Как же я могла забыть? 

Стефан протянул мне руку. Я с благодарностью ухватилась за неё и с его помощью села. Глубоко вздохнула пару раз и принялась массировать виски: после всего произошедшего в них поселилась неприятная пульсация, похожая на перестукивание крохотных молоточков. 

Передо мной возник стакан с водой. Я поблагодарила Стефана молчаливым кивком и поднесла его ко рту. Пить не хотелось совершенно, но я заставила себя сделать пару глотков. На втором вода чуть не попросилась обратно, но я волевым усилием подавила приступ дурноты и вернула стакан Штайну. Он принял его, продолжая пристально разглядывать меня. 

– Что такое, магистр Штайн? – слабо усмехнулась я, чувствуя непреодолимое желание разрядить обстановку, – у меня на лбу появилась какая-то надпись? 

– Что вы почувствовали перед тем, как упасть? – ровным тоном спросил он, оставив мой вопрос без ответа. Я поколебалась, но всё же выложила ему всё, что было, не преминув похвалить за потрясающую методику извлечения Сияния из неживых предметов. 

– Значит, боль появилась именно тогда, когда вы попытались наколдовать «светлячка»? – уточнил Стефан, полностью проигнорировав мою лесть. Я напряглась, почувствовав, что сболтнула лишнего, да и вообще зря стала распространяться на эту тему. 

– Верно, но до этого момента всё было просто чудесно. 

Штайн размеренно покивал головой, словно подтверждая какие-то свои мысли. Я занервничала, чувствуя, что вновь обретённая способность колдовать уплывает из рук.

– Послушайте, ведь эти вещи могут быть совершенно не связаны! Вдруг это произошло по какой-то другой причине? 

– Всё может быть, – холодно ответил Штайн, – но я не хочу рисковать и подвергать вас опасности. Никто так до конца и не понял, что за проклятие лежит на вашей руке, и тем более непонятно, как оно взаимодействует с методикой получения магической энергии по моему методу. 

Это прозвучало, как приговор. 

– Так установите взаимосвязь, – в отчаянии взмолилась я, – проведите ещё пару экспериментов, я согласна! Уверена, ничего страшного не произойдёт, а я готова потерпеть!

Я чувствовала себя, как совёнок, только-только научившийся летать, и тут же сломавший себе оба крыла. 

– Прошу вас, пан Штайн!

– Агнесса! – голос Стефана возвысился и загремел под потолком. Я вздрогнула и невольно посмотрела наверх, ожидая, что на меня сейчас посыплется штукатурка, – Агнесса, вам сколько лет? Почему вы упорно ведёте себя, как капризный ребёнок, который клянчит игрушку и не понимает, что не получит её, потому что нарочно разбил все предыдущие? И ведь это далеко не первый раз! Почему все вокруг беспокоятся о вас больше, чем вы сами о себе, а вы продолжаете упорно нарываться на неприятности? 

Я вспыхнула. Отповедь Стефана больно хлестнула по щекам, и они залились жгучим румянцем. Самым обидным было смутное осознание того, что Штайн прав, но признаваться в этом ни себе, ни ему отчаянно не хотелось.

– Вы ничего не знаете обо мне, – прерывающимся от ярости голосом сказала я. Стефан вздёрнул брови.

– А мне и не надо ничего знать, пани Мёдвиг. По вам и вашим поступкам всё читается, как по раскрытой книге.

Он замолчал. От смеси стыда и ярости я кусала губы, устремив взгляд на свои колени. Левая рука опять начала побаливать, и я неосознанно обхватила её здоровой правой. 

– Формула Катона, даже двойная, долго не продержится, – проговорил Стефан, и голос его вновь прозвучал ровно, – вам нужно в больничное крыло. Сможете встать? Я провожу вас. 

Я не стала поднимать на него глаз, только неуклюже спустила ноги со столешницы и попыталась спрыгнуть. Получилось не очень: ноги были какими-то ватными и словно чужими. Меня повело, я пошатнулась, и Стефану пришлось подхватить мой локоть, не дав упасть. 

– Совы-сычи! – прошипела я и изумлённо уставилась на Штайна, услышав от него эхо собственного ругательства.

Стефан смотрел на мою левую руку, рукав на которой задрался и обнажил ее по локоть. Под кожей ручьём разливался новый приступ боли, а на поверхности ярко синели странные разводы, похожие на плети дикого плюща. 


***

Штайн отпустил мою руку, медленно, словно нехотя разжав пальцы. Я осторожно подняла её выше и принялась разглядывать, держа и поворачивая перед лицом, как диковинную вазу. Рука казалась чужой, будто бы отделённой от тела и парящей в воздухе. Боль не усиливалась, она даже будто бы утихла, но я понимала, что, скорее всего, я уже с ней попросту свыклась. 

– Это давно появилось, пани Мёдвиг? – спросил Стефан, и, клянусь, я различила в его голосе нотки беспокойства.

Я опустила руку – аккуратно, стараясь не делать резких движений – и одёрнула рукав. Ткань неприятно скользнула по коже, и я поневоле подумала о лягушке, однажды прыгнувшей мне на ладонь. Пожала плечами:

– Совсем недавно этого не было. Понятия не имею, откуда взялось. 

Сказала – и сама поразилась тому, как отстранённо это прозвучало. Словно рука принадлежала не мне, а кому-то, кого я и знать не знала. Штайн нахмурился и прижал кулак ко рту. Опустил глаза на пол и принялся покачиваться на месте, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Половицы поскрипывали под его весом. Я ждала, нервно поправляя платье. 

– Идти сможете? – наконец спросил он. Вопрос камнем упал на голову, заставив меня вздрогнуть. 

– Постараюсь, – тихо ответила я. Стефан помог мне встать и, придерживая за плечи, повёл к выходу. Перед глазами встала картинка: раненого солдата товарищ вытаскивает с поля боя, закинув его руку себе на шею, а по пятам наступают мертвяки. Видение было таким отчётливым, что я едва не обернулась, чтобы проверить. 

Великая Кахут, на секунду подумалось мне, я бы нисколечко не удивилась, увидев мертвяка в тени под одной из парт. 



***

За пять лет, что прошли с момента нашего с Маришкой визита на могилу злосчастного Янжека Гризара, я постепенно свыклась с проклятием. Просто перестала его замечать, как не замечают, например, шрам от ожога, и не тянутся до него дотронуться. Отсутствие способности колдовать из кошмара превратилось в досадную помеху, с которой я тоже научилась жить. В конце концов, получались же у меня самые простые плетения, которые и новорожденному совёнку под силу. И амулеты удавалось заряжать, а чего ещё нужно?

Но сейчас меня захлестнула новая волна эмоций. Ярость – я была на волосок от того, чтобы вновь начать колдовать, вновь ощутить серебристый ток магической энергии по жилам, почувствовать себя полноценной ведьмой, дочерью Кахут... и эту возможность грубо вырвали из рук, силком вернув в постылую реальность. 

Однако гораздо сильнее ярости был страх. Одно дело – скользить привычным взглядом по руке, машинально поправлять повязку, зная, что она скрывает всё то же самое, что и вчера, и год назад. И совсем другое – увидеть, что с твоим собственным телом творится что-то неладное, и это что-то заставляет тебя корчиться от боли, проклиная всё на свете и себя – в первую очередь. 

И самое главное – ты не имеешь ни малейшего понятия, что это такое и чем закончится. 

От одних этих мыслей мне становилось дурно, и я принималась уговаривать себя, что всё не так уж плохо, как кажется, что это происходит только в моей голове. Ничего не помогало, а встревоженные взгляды, которые Стефан бросал на меня, пока мы ковыляли до больничного крыла, только подливали масла в огонь. 

У дверей владений панны Льерик я остановилась первой и, повернувшись к Штайну, попросила, стараясь говорить таким твёрдым голосом, на который только была способна: 

– Позовите мою маму. Думаю, она должна быть в курсе того, что произошло. 

Стефан ответил не сразу. Он посмотрел на меня, чуть прищурившись, будто пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно. Потом проговорил:

– Я и сам хотел это вам предложить, пани Мёдвиг, но вы меня опередили. 

И замолчал. Но в его молчании я отчётливо почувствовала, что сказать он хотел совсем не это. 

Штайн вытянул руку и двумя небрежными движениями сплёл в воздухе руну вызова. Сгрёб светящиеся линии в кулак, поднёс ко рту и, шепнув пару слов, разжал ладонь. Руна рассыпалась золотистыми искрами, которые немедленно растворились в воздухе. 

Я промолчала, стараясь ничем не показывать, как мне было обидно наблюдать за его действиями. Обидно от того, что пару часов назад я всерьёз поверила, что совсем скоро тоже смогу вот так запросто колдовать.

Не глядя на меня, Стефан поднял руку и постучал в дверь больничного крыла. Послышались шаги, и она распахнулась, явив нам панну Льерик. 

– Ох, Агнесса, детка, что же случилось? – были её первые слова при виде нас. 



***

– Как вы думаете, пан Штайн, панна Льерик, что это такое? – тревожно спросила мама. Она примчалась чуть ли не через минуту после того, как Стефан отправил своё послание, и теперь сидела на кушетке рядом, обнимая меня за плечи. От одного её присутствия мне стало гораздо лучше. Страх, жгущий внутренности ледяным огнём, отступил, и даже зашевелилась робкая надежда на то, что всё образуется. 

Сарка Льерик и Стефан переглянулись. Целительница держала мою увечную руку с закатанным до локтя рукавом и пристально разглядывала зловещие синие узоры на ней. 

–Пока сложно сказать, – тихо ответила она, – без полного осмотра поставить диагноз я не смогу, а поверхностным гаданием заниматься не хочется. 

Она внимательно посмотрела на меня и сказала чуть извиняющимся тоном:

– Агнесса, можно попросить тебя снять верхнюю часть платья? Мне нужно увидеть твою руку полностью. Кроме того, я хотела бы взглянуть на твою спину. 

Отметив про себя, как быстро панна Льерик отбросила по-домашнему ласковый тон при появлении Белой Совы, я не сразу уловила смысл её просьбы и, спохватившись, стала молча расстёгивать воротник платья. Краем глаза я заметила, как Штайн молча отвернулся, и мысленно поблагодарила его за тактичность.

Пальцы левой руки дрожали и плохо слушались, поэтому пуговицы, как живые, ныряли между ними. 

– Совы-сычи, – досадливо прошипела я под нос. 

Вместо того, чтобы сделать негодующее замечание, мама ободряюще потрепала меня по плечу и тихо предложила:

– Тебе нужна помощь, Агнешка?

– Справлюсь, – хмуро ответила я. 

Наконец последняя пуговица была освобождена от петли. Я быстро выпростала руки из рукавов и стянула верхнюю часть платья до пояса, оставшись в белом хлопковом лифе. По голым плечам тут же пробежал холодок, я поёжилась и жалобно попросила:

– Панна Льерик, у вас не будет, случайно...

– Да, конечно! – вскинулась целительница, метнулась к шкафу и достала что-то оттуда. Протянула мне, – вот, держи. Накинь на себя. 

Это «что-то» оказалось видавшей виды простынёй с заплаткой, зиявшей прямо посередине. Я тут же завернулась в нее. Мама осуждающе посмотрела на панну Льерик, а та развела руками и с плохо скрываемым вызовом сказала:

– Уж извините, у нас не особо хватает злотых, чтобы ещё и новое постельное бельё покупать. Я ставила этот вопрос на Летнем Совете, если помните, панна Мёдвиг...

– Не будем сейчас об этом, – повелительно оборвала её Белая Сова. Я молчала, кутаясь в простыню и разглядывая собственные колени. В голове билась непрошеная мысль: «Надеюсь, на этой простынке никто не помер?»

И почему в последнее время я так упорно думаю о смерти и мертвяках?

– Руку, Агнесса, – попросила панна Льерик, послав Белой Сове недовольный взгляд. Я выпростала руку из-под простыни и протянула ей, изо всех сил стараясь не смотреть на синие разводы. Бесполезно – они упорно притягивали взгляд, как уродец в бродячем цирке.

Целительница покачала головой и зацокала языком:

– Всё выглядит хуже, чем я думала. Взгляните, пан Штайн. 

Стефан повернулся, уставился на разводы и нахмурился. Сердце у меня упало. Остатки надежды на то, что всё обойдётся и окажется незначительным пустяком, стремительно таяли, как шоколад на жаре.

– Что же это, пан Штайн? – слегка дрожащим голосом повторила мама, и я струхнула ещё больше. 

– Мне уже пора ползти на кладбище, или всё-таки можно повременить? – ляпнула я, чувствуя, как зазвенел голос от отчаянного веселья. 

Мама судорожно стиснула моё плечо. Сарка Льерик то ли всхлипнула, то ли прерывисто вздохнула, а Стефан холодно ответил:

– Вам – повернуться спиной, Агнесса. 

И, подняв на меня тяжёлый взгляд чёрных глаз, добавил: 

– И постараться хоть какое-то время держать язык за зубами. Смерть не понимает шуток. 



***

Я так и не поняла, в какой момент отключилась от реальности. Просто мне вдруг стало совершенно безразлично; вокруг всё заволокло сизым туманом, и даже голоса мамы, панны Льерик и Стефана, стоящих позади, поутихли и превратились в невнятное бормотание. Сквозь него изредка прорывались отдельные фразы, но я не особо обращала на них внимание. 

– Что бы это могло быть...

– ...встречали раньше такое? Я слышала...

– Это похоже на... впрочем, нет, различия всё же существенные...

«Забавно, – холодно подумала я, – почему-то всем вокруг есть дело до того, что со мной творится, а мне совершенно плевать?».

«А какая разница? – вдруг промелькнула мысль, – ты же всё равно скоро умрёшь. Разве ты этого не чувствуешь?»

Я восприняла эту новость хладнокровно, отчего-то ни чуточки не удивившись. Да, я умру. Я должна была умереть ещё там, в склепе Гризака, но оно отпустило меня. Как выяснилось, ненадолго.

То, что заключено в моей руке – часовой механизм. Стрелки непрерывно тикают, минутная подбирается к двенадцати. Мой срок подходит к концу. 

Тик-так, тик-так

Мёртвые часы, часы мертвеца отсчитывают отпущенное мне время. Скоро они начнут бить, и я чувствую, что ударов маятника будет ровно тринадцать. 

Тик-так, тик-так

Тиканье нарастает, перекрывая все остальные звуки. Я инстинктивно зажимаю уши ладонями и мотаю головой, пытаясь избавиться от него, но ничего не помогает, лишь добавляется шум тока крови в руках. 

Тик-так, тик-так

Тик...


Тиканье стихает, словно кто-то резко выкрутил у часов весь завод. Не хватает только обиженного хрипения механизма. Но мне не удаётся насладиться полной тишиной. 

На смену тиканью приходит негромкое сухое постукивание. Будто кто-то пересыпает мелкие камушки из одной руки в другую, любовно поглаживая их пальцами. Или наигрывает какую-то мелодию на деревянных кастаньетах из Дейлиса.

... – Агнесса...

Голос Стефана доносится издалека, будто пытаясь пробиться ко мне сквозь толщу воды. Мне нет до него никакого дела, потому что гораздо больше меня сейчас занимает источник постукивания. Я уверена, что уже слышала его; ещё чуть-чуть – и я вспомню. Нужно просто сосредоточиться. 

– Агнесса! 

Постукивание умолкает. На голову будто надели стеклянный колпак, отрезавший все звуки. На плечи опускаются чьи-то горячие сухие ладони и легонько встряхивают меня. 

– Пани Мёдвиг! 

Туман рассеивается, нехотя отползает, унося с собой тягостное оцепенение и дурные мысли. В тяжёлой мути, заполняющей голову, появляются какие-то проблески. Уверенность в близкой смерти слабеет, расползается, как мыльная плёнка на воде. 

Передо мной появляется лицо Стефана. Он стоит, склонившись надо мной, и держит меня за плечи. За его спиной маячит панна Льерик и мама; у обеих на лицах читается неподдельный испуг и тревога. 

«Всё в порядке», – хочу сказать я, но язык не слушается, и из-за пересохших губ удаётся вытолкнуть только невнятное мычание. 

Постукивание не исчезло до конца. Оно лишь притихло, продолжая отсчитывать только ему понятную мелодию где-то там, на краю сознания, на краю света, подёрнутого туманной дымкой. 

Оно никуда не ушло. Оно лишь ненадолго отползло обратно во тьму. Оно готово ждать, сколько угодно. 



***

Перед глазами вспыхнул и засиял крохотный огонёк.

– Следите за «светлячком», пани Мёдвиг, – велел Стефан, – постарайтесь не отводить взгляд. 

«Светлячок» поплыл сначала влево, потом вправо. Я послушно косила глазами, пытаясь даже не моргать. От напряжения заныли веки.

– Хорошо, – сказал Штайн и щёлкнул пальцами. Огонёк исчез, а магистр распрямился: он стоял, склонившись надо мной. 

– Сомнамбулический ступор исключается, – продолжил Стефан, встав вполоборота к маме и целительнице, которые стояли чуть поодаль, – это хорошие новости. Агнесса, – вновь обратился он ко мне, – как вы себя чувствуете? 

Меня немного покоробил его бесстрастный вид. На язык просилось что-нибудь колкое или, на худой конец, какая-нибудь шутка поглупее, но на ум ничего не приходило. Я открыла рот, чтобы ответить хоть что-нибудь – пауза невыносимо затягивалась – и на долю секунды перепугалась, вспомнив своё недавнее состояние. А ну, как язык опять откажется меня слушаться? Что я тогда буду делать? Писать записки? Почему-то эта перспектива напугала меня гораздо больше, чем угроза скорой смерти. 

– Агнесса? – на сей раз мама и Стефан обратились ко мне одновременно. Их голоса слились в один, приобретший одновременно встревоженную и непонимающую интонацию. 

– Могло быть лучше, – выдавила я и тут же возликовала про себя: способность говорить никуда не делась! Может, и всё остальное не так уж и страшно? 

– Слава Кахут! – прокатилось под потолком больничного крыла. Мамины щёки тронул едва заметный румянец, она поднесла к лицу тонкие дрожащие пальцы и принялась массировать переносицу. Мне стало совестно, и я сделала робкую попытку успокоить её:

– Я просто отключилась на пару минут. Может, задремала, не знаю, но точно знаю, что ничего страшного не произошло! 

Панна Льерик с жалостью посмотрела на меня, подошла и ободряюще потрепала по плечу:

– Ты здорово напугала нас всех, детка. Вдруг уставилась в никуда и как будто окостенела; панна Мёдвиг и пан Штайн пытались до тебя докричаться, но ты никак не реагировала. Минут пятнадцать так просидела, потом очнулась. 

– Это было похоже на сомнамбулический ступор, – подхватил Стефан. Судя по его заинтересованному виду, он внимательно слушал медсестру, – побочный эффект некоторых особо сильных проклятий. Часто влечёт за собой полный паралич всего тела и нарушения речи, мысли, эмоций...

Мама еле слышно всхлипнула, порывисто подошла ко мне и прижала к себе. Я прижалась к ней и молча уставилась на Стефана; от его слов мне стало только хуже. Липкий страх паутиной оплел тело и не собирался отступать.

– Если это не этот-как-там-его ступор, – тихо сказала я, – тогда что это было? Что со мной вообще творится? 

Вместо ответа Стефан посмотрел на маму. Мне это очень не понравилось; я нутром почуяла, что от меня опять пытаются что-то скрыть. 

– Магистр Штайн, – резко сказала я, – несколько минут назад вы сказали, что отсутствие ступора – это хорошие новости. Значит, есть и плохие? 

Теперь уже переглянулись все трое.

– Что ж, я думаю, что это ты точно должна знать, – со вздохом сказала мама, – но знай, Агнешка, я сделаю всё, чтобы избавить тебя от этой напасти. Приглашу лучших лекарей Галахии, я обещаю тебе! 

От маминых слов ужас усилился. Я почувствовала, как кушетка подо мной закачалась и куда-то поплыла. 

– О чём это ты, мама? – хрипло спросила я, еле проталкивая слова через сдавленное страхом горло. Белая Сова подала знак панне Льерик, та быстро сплела несколько рун и ласково – преувеличенно ласково, как показалось мне – попросила:

– Обернись, Агнешка, только не торопись. 

Она могла бы и не уточнять: уж чего-чего, а торопиться мне сейчас совершенно не хотелось. Я чувствовала себя так, будто оказалась глубоко под водой, сковывающей все движения; медленно, растягивая каждый вздох, я повернула голову, а потом уже и всё тело.

Позади меня висело зеркало, сотканное прямо из воздуха. «Уплотняющее плетение плюс формула Водяной глади», – машинально отметила я про себя.

И тут же забыла обо всех плетениях и формулах, увидев собственную спину. 

Узор из синих пятен, опоясывающий руку, никуда не делся. Более того, одной только рукой он теперь и не ограничивался. Он извивался, сложносочинённо петляя, зловещими цветами распускаясь на лопатках и ветвистой лозой оплетая позвоночник. 

– Анфилий меня забери, – только и смогла выдавить я.



Мария Грас

Отредактировано: 29.08.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться