Крылатое пламя

Размер шрифта: - +

Глава 13

Я вновь неподвижно сидела на кушетке, в прострации уставившись в никуда. Только на этот раз ни о какой отключке от реальности речь не шла: мысли неслись вскачь, как бешеные. 

То, что я увидела в зеркале, эта «синяя лоза», как я уже окрестила этот жутковатый узор на своей спине, не походила ни на что, встречавшееся мне ранее – наяву ли, в книгах ли. Хотелось верить, что это просто какой-нибудь побочный эффект проклятия, с которым я уже успела сродниться, но не получалось. Тут было что-то ещё, но что именно – на этой мысли я спотыкалась. 

Мама и остальные тоже не сидели без дела. Белая Сова взволнованно ходила туда-сюда и, лихорадочно заламывая руки, бормотала:

– Я вызову лекаря Шивчика из Дольных Низин, уверена, он не сможет мне отказать... ох, нет, он уже совсем старый, еще перепутает что-нибудь... напишу-ка я панне Глях... нет, тоже не подходит... 

– Панна Миронрава Глях отошла от дел, – подал голос Штайн. Он стоял, опершись на стол панны Льерик, и наблюдал за мамой. Та вскинула на него недовольный взгляд, и он чуть наклонил голову, – простите, панна Мёдвиг, что нечаянно подслушал. 

– А почему бы не обратиться к профессору Гловачу? – спросила Сарка Льерик, оторвавшись от шкафа, в котором звенела какими-то склянками, – насколько я знаю, он ещё практикует и до сих пор преподаёт в Королевской Академии Целителей. 

Мама резко остановилась, словно споткнулась обо что-то. Её глаза блеснули:

– Отличная идея, Сарка! И как я только сразу о нём не подумала? Он же приезжал к Агнешке тогда, в первый раз!

Это правда. Я помнила профессора Иеронима Гловача, молчаливого худощавого мужчину неопределённого возраста. Перья, которые он носил, всегда стояли дыбом, а лицо напоминало маску – настолько оно было непроницаемым. С ним безотлучно находилась ассистентка, имя которой начисто выветрилось из памяти. 

Профессор Гловач был невозмутим настолько, что даже мой случай с проклятьем не вызвал у него никаких эмоций, кроме подёргивания брови. Этим он напоминал Штайна. Правда, возвращаясь в памяти к нашей встрече, я подумала, что по сравнению со Стефаном, чьи эмоции (вернее, их отсутствие) были искренними, поведение профессора больше смахивало на убедительную актёрскую игру. 

– Я знаю пана Гловача, – тем временем сказал Штайн, явно не догадываясь о моих мыслях, – это хорошая мысль, он отличный профессионал. 

Панна Льерик зарделась. Белая сова одобрительно кивнула:

– Решено! Я немедленно отправлю профессору Призрачного Посланника!

Казалось, обо мне забыли, и я была от этого далеко не в восторге. Пришлось кашлянуть, привлекая к себе внимание. Все синхронно обернулись, и я помахала больной рукой. 

– Всё это, конечно, замечательно, – сухо сказала я, – но есть ли гарантия, что я не загнусь раньше того, как прибудет профессор? 

– Агнешка, детка, что ты такое говоришь... – неуверенно начала панна Льерик, но мама прервала её повелительным жестом.

– Агнесса права, Сарка, – холодно сказала она, – во всей этой суматохе с обсуждением мы совсем забыли про главное.

Она повернулась к целительнице и в упор посмотрела на неё. Взгляд у Белой Совы был красноречивым, и панна Льерик невольно попятилась. 

– Разумеется, я попрошу профессора Гловача захватить всё необходимое для обследования Агнессы, постановки правильного диагноза и назначения нужного лечения. Но сейчас мы можем что-то сделать своими силами и с помощью тех средств, которыми мы располагаем? 

Панна Льерик будто бы скукожилась на глазах. Да что уж там, даже я невольно почувствовала себя слегка виноватой. Впрочем, это не помешало мне втайне обрадоваться: Белая Сова вновь стала собой, и от этого мне стало немного полегче. 

– Разумеется, можем, – чуть дрожащим голосом сказала она, – я начну с исследования этого... м-м-м... пятна на спине и руке Агнешки, чтобы определить его природу.

– Я бы также посоветовал, – негромко сказал Стефан, но целительница вздрогнула, будто прикоснувшись к раскалённой трубе, – взять у пани Мёдвиг немного крови для анализа. Вы же наверняка помните, панна Льерик, что обследование пациента должно быть не только внешним, но и внутренним. 

Целительница степенно кивнула. 

– Благодарю за напоминание, пан Штайн, – с достоинством проговорила она, но я почувствовала лёгкую дрожь в её голосе и удивилась: чего это она? – я и сама собиралась это сделать. Согласно методу Зебровского-Арнтгольца...

– Я рад, что мы с вами мыслим в нужном направлении, – весьма неделикатно перебил её Стефан, – но я бы тоже хотел принять участие в исследовании. У меня есть кое-какая гипотеза относительно природы этого, как вы выразились, пятна, и я бы хотел её проверить. 

Он взглянул на Сарку Льерик в упор. Пожилая целительница нахмурилась, поджала губы, словно желая что-то сказать, но быстро опустила глаза. 

И тут до меня дошло. 

Панна Льерик побаивалась Стефана! 

– Я рада, что вы решили работать сообща! – громко провозгласила мама, – так, может быть, уже приступите? 

Я со страдальческим видом протянула руку.

***

Я никогда не боялась вида крови. Однокурсницы дружно бледнели и усиленно отводили глаза, когда на занятиях по целительству нам приходилось препарировать кроликов или жаб, но на меня вид разверстых внутренностей не производил никакого впечатления. А кровь – да что в ней такого? Просто красная густая жидкость с металлическим запахом и привкусом железа. 

Однокурсники, подметив эту мою особенность, как-то раз даже принялись подначивать меня перейти на факультет боевой магии, но я отказалась. Во-первых, там много часов отводилось на физическую подготовку, а она у меня оставляла желать лучшего. Во-вторых, сама мысль о том, что боевым колдунам приходится убивать людей, мне претила. 

А в-третьих, проклятье раз и навсегда отрезало меня от колдовства в принципе, оставив довольствоваться лишь малыми крохами. 

Я тяжело вздохнула и потёрла лоб, пытаясь отвлечься от ненужных мыслей.

– Не волнуйся, детка, я быстренько, – проворковала панна Льерик, пожалуй, чересчур сладким голосом. Я нахмурилась: такое обращение злило, и процедила:

– Панна Льерик, мне не три года.

Стефан отчётливо хмыкнул, то ли специально, то ли неосознанно.

– Да-да, – рассеянно пробормотала целительница. Она отошла к своему столу, достала из шкафчика рядом с ним деревянный ящик. Из него Сарка Льерик извлекла узкую стеклянную колбочку длиной с ладонь, небольшой шприц и какой-то тёмный сгусток. Разложила всё на столе и одним молниеносным движением начертила в воздухе над ними несколько рун. 

Предметы тут же окутало ярко-голубое сияние. Я с любопытством наблюдала за манипуляциями панны Льерик: руны плетения были мне незнакомы.

– Формула Асатота, – пояснила панна, поймав мой взгляд, – хорошо подходит для обеззараживания инструментов. Недавнее изобретение. Я выписываю «Целительский Вестник» из Листвицы, в последнем номере про него как раз рассказывалось. 

– Любопытно, – протянул Стефан. Он подошёл к столу и наклонился, разглядывая инструменты, сияние на которых уже угасало, – а как же безотказное тройное плетение Чистоты?

Панна Льерик махнула рукой:

– Это мне кажется более надёжным. Да и потом, люблю пробовать всё новое.

«Если так дальше пойдёт, эти двое устроят консилиум прямо тут», – устало подумала я, наблюдая за живо разворачивающейся дискуссией на тему целительства. Глаза у меня начали слипаться: сказывался полный переживаний день. 

Мама с тревогой взглянула на меня и, повысив голос, властно сказала:

– Господа, может, вы обсудите достоинства этого прекрасного плетения в другое время? Мне кажется, вы забыли об Агнешке!

Панна Льерик охнула и, сметя ладонью тающие остатки сияния, поспешила ко мне. 

– Руку, детка, – виновато пробормотала она. Я молча выполнила её просьбу, про себя мечтая лишь об одном: добраться до своей комнаты и рухнуть в кровать.

Целительница провела пальцем по хитросплетениям синих завитков. Чуть надавила на них в паре мест:

– Так больно? А так? Если почувствуешь что-то не то, обязательно говори.

Я прислушалась к себе. Никаких необычных ощущений, рука как рука, только украшенная. Даже постукивание в ушах почти смолкло.

– Ничего. 

Панна Льерик кивнула и, взяв наизготовку шприц, сказала:

– Я возьму немного крови здесь, – постучала пальцем по сгибу локтя, – и здесь, – коснулась синего завитка выше по плечу, – пусть у меня и нет такой лаборатории, как в Академии, но кое-что понять я смогу. Например, распространяется ли проклятье с током крови и... готово!

Я так заслушалась целительницу, что даже не заметила, как она ловко ввела иголку шприца мне под кожу и вытянула тёмно-красный столбик.

– Вот и умница, – удовлетворённо сказала панна Льерик, – ещё один раз и всё. 

Когда игла ушла под кожу с завитком, целительница взглянула на маму:

– Панна Мёдвиг, я хотела бы оставить Агнешку на ночь тут, у себя. Думаю, нелишним будет понаблюдать за её состоянием, а к завтрашнему утру у меня уже будут готовы результаты анализов крови. 

Этот вопрос явно застиг маму врасплох. Она моргнула пару раз, будто выдёргивая себя из мыслей, и, внимательно посмотрев на меня, кивнула:

– Разумеется. Я буду рада, что после случившегося Агнешка будет под вашим надзором, а не оставлена на произвол судьбы в своей комнате. 

Я подавила тяжёлый вздох. От больничного крыла у меня оставались не самые радужные воспоминания, по большей части, связанные с жёсткими скрипучими кроватями, щелями в оконных рамах и невкусной едой. Как будто Кахут завещала заботиться о больных как можно хуже, чтобы те стремились побыстрее выздороветь и удрать домой, к нормальной жизни. 

– Пани Льерик, – ворвался в мои размышления голос Стефана, – позвольте одолжить пару ваших шприцов и колб, а также вместе с вами воспользоваться вашей лабораторией? Я бы хотел проверить одну свою гипотезу касательно того, что случилось с пани Мёдвиг.

Он сдержанно поклонился сначала мне, потом маме:

– Если, конечно, вы не возражаете.

– Я полностью доверяю вам, магистр Штайн, – тут же заверила его мама, и панна Льерик поддакнула ей, – делайте всё, что считаете нужным! Я хочу побыстрее узнать, что именно случилось с моей дочерью и как ей помочь. 

Стефан кивнул и посмотрел на меня. Я пожала плечами. Спать уже хотелось просто неимоверно, и всё происходящее вокруг быстро теряло смысл.

– А у меня есть выбор?

***

Больничная палата немного изменилась с тех пор, как я лежала там в последний раз. Стены покрасили, а окна то ли поменяли, то ли хорошенько заткнули все дыры. По крайней мере, от них больше не дуло, а на самих окнах появились занавески веселенькой расцветки. 

Панна Льерик отвела меня к кровати в самом дальнем от двери углу, помогла улечься и, наведавшись в столовую, принесла мне ужин. Пока она бегала, мы с мамой и Стефаном смотрели друг на друга. Вернее, это они смотрели на меня, обступив кровать. 

– Всё будет хорошо, Агнешка, – чуть дрогнувшим голосом заверила меня Белая Сова. Она присела на краешек постели, нашла мою руку и крепко сжала, – вот увидишь, всё будет хорошо. 

Я хотела сказать, что в дешёвых романах так обычно утешают тех, кому недолго осталось, но не стала. Только сжала мамину руку в ответ и слабо улыбнулась. Потом посмотрела на Стефана.

– Пан Штайн, – сказала я строго, – что за гипотеза у вас появилась? 

Стефан сощурился. Его лицо стало ещё более непроницаемым, чем обычно. 

– Наберитесь терпения, пани Мёдвиг. Завтра вы всё узнаете.

«К чему такая секретность?» – досадуя на свою беспомощность, подумала я. На язык просилась тысяча возражений, но, глядя на Штайна, я понимала, что все они разобьются об него, как океанская волна – о скалы. 

– Мы будем с нетерпением ждать завтрашнего дня, – степенно сказала мама. 

– Если я к утру не окочурюсь, – мрачно пробормотала я и поковыряла вилкой принесённый панной Льерик салат. Отправила в рот кусочек мяса и принялась жевать, совершенно не ощущая вкуса. 

– Агнешка, – ахнула Белая Сова, а Стефан назидательно сказал:

– Судя по предварительному обследованию, распространение проклятия по телу прекратилось. Надолго ли, пока сказать сложно, но, думаю, до утра оно вас не побеспокоит, так что спите спокойно. 

И, чуть помедлив, добавил, пристально глядя мне в глаза:

– Надеюсь, пани Мёдвиг, вам больше не придёт в голову пытаться колдовать? 

Левая рука тут же отозвалась пронзительной болью, в глазах потемнело, а салат едва не попросился обратно от накатившего приступа дурноты. 

– Не издевайтесь, пан Штайн, – просипела я, откинувшись на подушку. Стефан кивнул. Он выглядел совершенно удовлетворённым, и это показалось мне обидным. Мог бы и побольше сочувствия выразить. 

Мама ещё раз обняла меня и поцеловала в лоб. Обхватила моё лицо ладонями и заглянула в глаза.

– Я прямо сейчас отправлю Призрачного Посланника профессору Гловачу, Агнешка. Постарайся побыстрее уснуть и не думай о плохом. Добру ноц.

– Добру ноц, мама, – откликнулась я. Сердце защемило от нахлынувшей волны благодарности и нежности, и я быстро-быстро заморгала, чтобы осушить непрошенные слёзы. 

– Если что-то понадобится, Агнешка, – донёсся до меня от дверей голос панны Льерик, – я рядом, моя комната – за соседней дверью! Около твоей кровати есть колокольчик, так что не стесняйся вызвать меня в случае чего.

– Спасибо, – пробормотала я, чувствуя смущение от такой обрушившейся на меня заботы. Добру ноц.

– Добру ноц, пани Мёдвиг, – ответил Стефан вместо целительницы. Я посмотрела на него, не зная, как реагировать. Почему-то интуиция упорно подсовывала картинку: мы с магистром деловито пожимаем друг другу руки, как пожилые генералы на светском приёме. Пришлось просто медленно кивнуть:

– И вам того же, пан Штайн. 

***

Тёплая пуховая перина сна мягко опустилась на меня, стоило панне Льерик погасить в палате свет и мягко закрыть за собой дверь. Я даже не успела поставить поднос с недоеденным ужином на прикроватную тумбочку, как веки сами собой смежились, а тело стало тяжёлым и безвольным. 

Проснулась я резко, вздрогнув всем телом и едва не скатившись н пол. Что-то грубо вырвало меня из сна. 

Я приподнялась на локтях и оглядела тёмную палату. Из-за двери доносилось едва слышное тиканье часов в приёмной целительницы, за высоким стрельчатым окном величаво плыла голубовато-белая луна. Тихо падал снег, где-то вдали выли то ли волки, то ли йорму – отсюда разобрать было сложно. 

– И что за Анфилий не дал мне поспать? – хмуро пробормотала я и подняла правую руку, чтобы потереть лоб. 

Дзынь! 

Я едва не подпрыгнула от неожиданности. 

С подноса соскользнула вилка и, прошуршав по одеялу, с громким звоном упала на пол, покрытый керамической плиткой. Она подпрыгнула пару раз и отлетела к стене – туда, где сиротливо лежала ложка. 

Я посмотрела вниз и всё поняла. 

Очевидно, я как-то особенно неудачно повернулась во сне и задела поднос, стоящий рядом. Он накренился, и ложка упала, своим звоном и разбудив меня. 

– Совы-сычи, – с досадой выругалась я, подняла ложку и осторожно переставила поднос на безопасное место. Спасибо, что хоть только ложкой обошлась, а могла и всё остальное – тарелку с недоеденным салатом, пару булочек и солонку – на себя вывернуть. Вот удовольствие-то было бы во всём этом лежать! 

И, сердито фыркнув, откинулась на подушку и закрыла глаза, приготовившись вновь отплыть в мир снов. 

Глаза распахнулись, словно они были на пружинах. Сон исчез, злорадно помахав рукой на прощание.

–Совы-сычи! 

Я решила не сдаваться и во что бы то ни стало уснуть. Повертелась с боку на бок, даже попыталась устроиться поудобнее на животе. Попинала подушку, добиваясь от неё удобной формы – всё без толку. 

Выдохнувшись от бесплодных попыток, я обречённо повернулась на спину и уставилась в потолок. 

Бессонные ночи – отличное время для размышлений. Никто не отвлекает разговорами, лежишь себе в полной тишине и думаешь, думаешь, думаешь...

Передо мной возник образ Маришки. Сестра грустно смотрела на меня, словно желая что-то сказать, но никак не решаясь. Мои руки сами собой сжались в кулаки. 

– Где же ты, Маришка? – глухо пробормотала я, сглотнув подступившие к горлу горькие слёзы, – где? 

Я никогда не верила в возможность передачи мыслей на расстоянии, в предсказания и гадания, но в этот момент очень захотела – пожелала всем своим существом – чтобы существовала возможность, пусть даже призрачная, связаться с моей сестрёнкой, сказать, что я её люблю, что я обязательно найду её, вытащу из любой передряги, спасу от любой напасти... что всё будет хорошо.

Маришка печально улыбнулась мне и начала таять, как дым над банной трубой в жаркий летний день. 

– Нет! 

Я не выкрикнула это слово, а еле слышно прошептала. Что толку кричать, если тебя не услышит та, кому ты кричишь? 

Я глубоко вздохнула и прикрыла глаза. Лицо сестры всё ещё висело перед глазами, но и оно, вдруг дёрнувшись, исчезло, вспугнутое ещё одной мыслью. 

Кладбище за Збигровским трактом. 

Оно уже не в первый раз возникло в памяти. Почему я так упорно возвращаюсь к нему, если там никогда не была?

– Потому, что это важно, – прошептала я, даже не заметив, что высказала эту мысль вслух.
Каждый раз само название этого места заставляло сердце нехорошо ёкать и замирать. Я никогда не бывала на этом кладбище или даже неподалёку, но чуяла нутром: там кроется что-то нехорошее. И дело даже не в страшилках Иня. Всё гораздо серьёзнее. И страшнее. 
И самое страшное – что исчезновение Маришки может быть связано с этим местом. 

Эта догадка проскользнула в голове невесомой, как пушинка одуванчика, но разум тут же ухватился за неё. Пушинка мигом отрастила корни. 

– Да чепуха это всё, – неуверенно пробормотала я, покусывая палец, – пустые фантазии. 
Но сон испарился окончательно под натиском тоски, смешанной с беспокойством и растревоженным воображением. Чтобы хоть как-то успокоиться, я принялась обдумывать возможный маршрут сестры, которым она полетела из столицы сюда, в Совятник. Свернулась калачиком и попыталась воссоздать в уме карту Златой Рощи, Гнездовиц и окрестностей. Ничего хорошего у меня не вышло. Всё было скрыто плотным чёрным туманом, из которого, как острова, выглядывали разрозненные куски: Златая Роща, Гнездовицы, Листвица. Мама говорила, что Маришка летела из.... из...

– Стриган, – прошептала я, – нет, не то. Кроган? Крожан?

Ружан. Точно. Далеко ли от этого города Збигровский тракт? В какой стороне от него лежит пресловутое кладбище?

В голове было пусто, как в ларе с крупой после нашествия голодных мышей. 

Без карты обойтись было никак нельзя. Да только вот я сильно сомневалась, что панна Льерик держала в больничном крыле комплект карт на случай, если пациенты резко заинтересуются географией. 

Но я точно знала, где можно было найти кое-что подходящее. 

В холле библиотеки висела огромная карта Галахии. На ней студенты тренировались прокладывать маршруты и вычислять расстояния. Ориентирование на местности было обязательным требованием пана Римбовича: без этого о зачёте по физической подготовке можно было и не мечтать. 

Когда я вспомнила об этой карте, то почувствовала небольшое облегчение. Откинула одеяло, спустила ноги на холодную плитку пола и принялась нашаривать туфли под кроватью. 

Возможно, во всём этом ничего такого и нет. Но проверить всё-таки стоит. 

***

Я осторожно приоткрыла дверь, чуть подпирая её плечом – на случай, если заскрипит. Очень медленно выглянула наружу. 

Коридор пустовал. Из-за соседней двери, что вела в комнату панны Льерик, доносилось тихое похрапывание. Целительница явно не собиралась сторожить мой покой, не смыкая глаз. Ну, и слава Кахут, подумала я. 

Немного осмелев, я нажала на дверь, расширив проём между ней и стеной так, чтобы можно было пролезть. Сделала глубокий вдох и аккуратно, но настойчиво протиснулась наружу. 

Рука соскользнула с дверной ручки. Щель стала стремительно уменьшаться: дверь закрывалась с оглушительным, как мне почудилось с перепугу, скрипом. 

Кляня про себя всё вокруг, я подскочила к ней и сунула в зазор ногу, чтобы не дать двери захлопнуться с ещё более громким стуком. По ней тут же ударило тяжёлое дерево; ступню зажало между дверью и стеной, как в тисках. 

– Совы-сычи, – одними губами произнесла я, не зная, от чего больше хочется плакать: от боли или от досады. – ну ты даёшь, Агнешка. Даже сбежать толком не можешь! 

Из комнаты панны Льерик донёсся громогласный всхрап и умиротворённое причмокивание. Я обмерла, вцепившись в дверную ручку, как в родную. 

Больше никаких звуков не последовала. Целительница продолжила свои странствия по миру снов. 

Я прикрыла глаза и сосредоточилась на собственном дыхании, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Потом медленно вытащила ногу и так же медленно затворила дверь. 

– А теперь – в библиотеку, – всё так же беззвучно велела я самой себе. 

***

Широкий коридор напоминал длинный рукав рубашки, присборенный посередине: там, где из него выходила дверь в галерею, ведущую в западную башню, он сужался, а потом расширялся вновь. 

Я споро шагала вперёд, то окунаясь в белёсо-голубое сияние, льющееся из узких окон, то вновь ныряя в полумрак. На улице всё ещё продолжался снегопад, но теперь полная тишина зимней ночи сменилась на зловещее завывание ветра в печных трубах Школы. По своему опыту я знала, что это обозначает. Близился буран. 

При мысли о нём я поёжилась и поправила платье, наспех накинутое перед вылазкой. Туфли, надетые на босые ноги, тоже не добавляли ощущения уюта, но ради карты и собственного спокойствия можно было и потерпеть. 

Библиотека располагалась совсем недалеко от больничного крыла. Всего-то вверх по лестнице в конце коридора, потом завернуть направо – и вот она, как миленькая. 

До двери, отделяющей коридор от лестницы, осталось не больше пары десятков шагов, когда я резко остановилась, словно запнувшись о выступающий из пола камень. 

Мне померещилост, что кроме звука своих шагов я услышала ещё что-то. 

Я напрягла слух. Тишина. Лишь где-то откуда-то издалека доносится уже знакомое постукивание, но к нему я уже привыкла настолько, что уже почти и не замечала.

– Показалось, что ли? – с сомнением произнесла я. 

Словно отвечая мне, ветер тоскливо заплакал в трубах, швыряя в окна пригоршни снега.

– Показалось, – твёрдо заявила я, тряхнув головой и направилась к двери. 

Стоило мне тронуться с места, как звук повторился. Он долетал будто бы из противоположного конца коридора, сначала неясный и подрагивающий, но с каждым моим шагом набирающий силу. 

Клацанье. Железные когти стучат по плитке пола, подбираясь всё ближе. 

Вглядись во тьму, Агнешка. Ты уже видишь этот синеватый отблеск снега на угольно-чёрных перьях? Видишь, как пронзает темноту остриё клюва?

Он знает, где ты. 
Клацанье приближалось. Тяжело дыша от страха, я ускорила шаг и почти бегом преодолела расстояние, отделявшее меня от двери. И только у неё решилась обернуться.

В коридоре позади меня было пусто. На стенах плыли призрачные тени от падающего снега, растворяющиеся в полумраке. 

В котором как будто бы что-то шевельнулось.

Я не стала проверять свою догадку. Быстро выскочила за дверь и плотно прикрыла её за собой. 

***

Глядя на огромную – во всю стену – карту, я мысленно вознесла хвалу панне Лютрин за то, что она когда-то решила разместить её в холле библиотеки, а не внутри. 

Впрочем...

Я подошла ближе и запрокинула голову, ища Листвицу.

Впрочем, возможно, карта появилась здесь ещё задолго до того, как панна стала библиотекарем. 

В сумраке холла значки на карте расплывались, а уж про то, чтобы прочитать надписи, можно было вообще не мечтать.

– Если б я могла обернуться, – строго сказала я самой себе, – не пришлось бы так страдать. Эх.

И, отогнав от себя видение совы, с умным видом читающей карту в кромешной тьме, я достала из кармана заранее припасённую зажигалку. Её я нашла в одном из ящиков стола больничного крыла. Пощёлкала кремнием и подняла светло-жёлтый огонёк повыше. Пришлось даже привстать на цыпочки.

Ага, вот и Листвица – самый большой кружок с короной, обозначающей столицу, на берегу полноводного Тронта. 

Я переместила огонёк ниже, ища Ружаны. На это ушла пара минут, и Ружаны обнаружились на юго-западе.

– Замечательно, – пробормотала я, – теперь Злата Роща...

К востоку от Ружан. Ничего необычного. Пара дней лёта для опытной совы, а если бы Маришка устала, могла бы преспокойно воспользоваться порталами – вон, как сверкают голубые кристаллы, обозначающие их. И в Ружанах, и в Роще.

Теперь...

Огонёк дрогнул. 

Збигровский тракт. 

Чтобы отыскать его, пришлось потрудиться. Сначала я бестолково водила светильником между Рощей и Гнездовицами и только потом, когда плечи окончательно затекли, догадалась посмотреть восточнее.

Вот и он, Збигровский тракт. Узкая, как нитка, дорога, петляющая между многочисленных холмов, лесов и болот, и уходящая к Заячьему перевалу. Дальше – уже Алкедония, соседнее княжество. 

Я с наслаждением опустила занывшие руки и погасила огонёк. Подвигала затёкшим пальцем, которым придерживала кремень. Потом вновь зажгла огонёк и взглянула на карту. 

Вот и оно, кладбище. Обозначено тремя могильными плитами со сдвоенными кружками (27). Чтобы попасть туда, Маришке пришлось бы облететь Рощу по дуге, а в сторону Совятника и вовсе не оборачиваться. 

И всё же, когда я смотрела на это кладбище, внутри начинал бить тревожный набат. Что-то там было, и оно притягивало меня, как когда-то манил к себе склеп Янжека Гризака. 

Разрытые могилы. 

Пропавшая сестра. 

Я сунула зажигалку в карман и повернулась к карте спиной.

Мне будет, над чем подумать, в ожидании утра. 

27 – символ Гальяха, Верховного бога. При свете солнца он правит Верхним миром и миром людей, а по ночам спускается в Нижний, мир мёртвых. В него верят преимущественно обычные люди;
 



Мария Грас

Отредактировано: 29.08.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться