Крылья. Ошибки

Размер шрифта: - +

Потери

Что могли бы мы написать в летописях? Хорошее ли, плохое?
Как разделись преднамеренное и ошибочное? Как судить и избежать осуждения? Как?

Легенды, что слагались и передавались с молоком матери, не могли лгать. В отличие от людей. Лариат насмехался над ними. Следил, забирал, принимал…
Куда идти и что делать, если сердце разорвано? Как подобрать верный путь, если дороги расплылись от дождя. Как не захлебнуться в череде ошибок, как вернуть прежний свет, если вдруг глаза заполонил кромешный мрак?

Как вернуть себе давно ушедших, при этой не уйдя за ними вслед?
Как быть, если ты перестал что-то значить для этого мира?

Как быстро может упасть груз с плеч? И как идти вперед, если больше не с кем? Это была ошибочная случайность.

Он никогда не думал, что может потерять контроль над ситуацией. Уверенный в себе чародей вдруг оказался совершенно не готов к тому, что произошло.
Когда встревоженный Раэнэл сообщил о том, что Алуре плохо, о том, что она истекает кровью… Мог ли он так опрометчиво подвести своего короля?


Но он его подвел. Алура не выжила.
Она кричала, кричала, молила, плакала, истекая кровью, задыхалась. Молила о том, что еще не время ей уходить на тот свет. Варэл же готов был вырвать собственное сердце. Не жалея жизни, он бы отдал все, что ему предначертано, лишь бы она выжила. Вот годы, вот десяток лет, забери, Велиат, отдай девушке. Пусть умрет невинное дитя, но она выживет, только она.


Почему тогда его отвергли? Почему не приняли этот дар, почему не вернули? Остались глухи. Они знали, что так будет, словно предугадывали каждый людской шаг. Это была доска, а на ней фигу. Вот пешка. И вот ферзь. Почему ферзь пал от пешки? Почему белый король оказался во власти черных фигур? Почему он остался один, и кроме коня и офицера больше некому его защищать? Сможет ли он долго продержать, и если сможет, сколько ходов ему осталось до мата?

Траур за трауром шел. Возвращаясь обратно, Варэл понимал, что слишком много Тол-Кариан пролил крови. Слишком много. Виновных, безвинных, жестоких и мирных, своей крови или чужой, все это было неважно.

Теперь он начал платить. Все его страхи, мучавшие его после смерти Нур-Кураса постепенно, капля за каплей, становились реальностью.

Его сыновья окончательно рассорились. Раэнэл не винил Кайо в смерти матери, Кайо винил себя сам. Ненавидел сам себя. Бежал из замка. Затем возвращался, не в силах отказаться о самого себя. Варэл ничего не мог делать. Каждый разговор с Бескрылым кончался одинаково — Кайо прогонял его прочь, не желая ничего слушать. Варэл не следил за ним. Орелэ уехал, и Луари остался совершенно один, наедине с королевскими потерями. Наедине с накатившими проблемами.

Тол-Кариана никто не видел. Все свое время он проводил внизу, в семейном склепе, возле могилы умершей супруги и не рожденной дочери. Отговорить его было невозможно, как-то повлиять тоже. Он не мог ее отпустить сейчас, но когда отпустит…. Варэл понимал, этот день станет роковым для всего Запада. Поначалу радующиеся лорды домов стали выдвигать королю новых невест, ибо король был еще молод, ему было всего лишь тридцать шесть, он еще мог породить новых наследников.

Реакция короля была ужасной. Ничего не говоря, он вырезал невинных детей. Молча, на площади, собственными руками. Детей тех, кто предлагал ему жениться снова, ибо таковы были правила. Народ замолчал.

Раэнэл не видел этого. Он не знал об этом, Кайо тоже. Варэл позаботился о том, чтобы мальчики не знали ничего. В момент, когда кинжал в руках Тол-Кариана пронзал невинную детскую плоть таких же пятнадцатилетних мальчиков, его собственные сыновья спали беспробудным сном, и спали так долго, пока голоса не утихли. А когда проснулись…. То поняли, что Тол-Кариан перестал приходить в семейный склеп.

В один из дней король не спустился ни к завтраку, ни на утренний совет, ни на обед. Раэнэл, который поначалу старался не тревожить отца, вместе с Варэлом присутствовал на совете, заменяя короля. Затем уговорил мага заставить отца проснуться.

Светлый маг, отправив юношу на прогулку, в одиночку остановился у королевской опочивальни, не находя в себе сил зайти туда. Он боялся того, что может там увидеть. И все же, собравшись с духом, повернул ручку двери и вошел в неосвещенные покои.

Тол-Кариан не спал. Он лежал на спине, раскинув крылья, по грудь укрытый одеялом и сложив руки на плоском животе. Солнце медленно, но неумолимо клонилось к закату, отбрасывая в глянцевых покоях розовые тени и приятно касаясь лучами королевского лица.

Взгляд короля был пустым и безжизненным, стеклянным, бесчувственным, губы — побелевшие оставались плотно сжатыми, а грудь почти не вздымалась. Маг перевел взгляд чуть левее: в дальнем углу комнаты, на низком стульчике, держа смычок в дрожащих руках, сидел молодой виолончелист. Он дрожал, плакал, его глаза были красными, а губы искусанными, но он продолжал играть: тихо и самозабвенно, умоляющим взором глядя на советника короля. Погруженный в свои мысли, Варэл увидел его не сразу.

— Он приказал мне играть, — прошептал юноша. Смычок в его руках вновь дрогнул и нота, которую он вывел, осталась нечистой. — Сказал играть, а сам лег, и не произнес ни звука… Прошу Вас… Мне страшно…

Маг промолчал. Отменить приказ короля он не имел ровным счетом никакого права. Подойдя к постели, чародей присел. Его рука скользнула по груди, по шее, к волосам, осторожно касаясь, и вернулась к груди. Сердце короля стало биться тише и реже. Почти перестало.

— Вас не было на утреннем собрании, — тихо произнес маг, — на завтраке, на обеде… Ваши дети беспокоятся. Да и двор очень обеспокоен отсутствием нашего монарха. Я прошу Вас, Ваше Величество… Поднимайтесь. Выходите. Нужно умыться, привести себя в порядок, проехать по границам. У нас небольшие проблемы.

Он понимал, что это бессмысленно. Понимал, что упавший король не поднимется, потерпев такую утрату. Он был связан, связан волей Велиата, его иглой, а теперь, когда не стало его половины, разве смог бы он жить дальше?

И, несмотря на это, маг знал, что не сдастся. Пусть это бессмысленно трижды, но он не опустит рук, пытаясь вернуть короля. Вернуть его желание жить.

Тол-Кариан молчал долго.

— Варэл, — наконец отозвался он, настолько тихо и слабо, что казалось, сам Бог Смерти держит его за горло, не давая говорить. — Ты знаешь, что будет дальше. Мы все знаем. Мы с тобой… знали это всегда.

— Все можно исправить, — проговорил Варэл, понимая, что сам себе не верит. Уже ничего. Ничего не исправить. Слишком поздно.

— Раэнэл… И Кайо… Они ничего не знают. Прошу тебя, пусть так и останется. О том, что было до них. О том, что было до смерти… Нур-Кураса. О Севере. Обо мне.
— Ты укутал их теплой и сладкой ложью. Я знаю. Я сам этому способствовал. — Маг почувствовал, как у него пересохли губы. Его бросило в жар. Он лгал! Бессовестно. И даже не задумываясь. — Но когда тебя не станет, бархат лжи спадет.

— Не спадет, пока ты его держишь, — Тол-Кариан повернул голову. Виолончелист тихо всхлипнул, его музыка прервалась, но он начал играть снова: медленно, мелодично. Варэл знал, что это была за музыка. Та, которую играют, провожая в последний путь. — Я люблю их. Всегда любил.

— Они ждут тебя, Тол-Кариан, ждут. Оба, всем сердцем, особенно Раэнэл. Он переживает. Он потерял мать. Это больно, и еще хуже, когда боль не с кем разделить. Я чувствую, как ему плохо, но я не тот, в чью грудь он должен плакать, сир, — Варэл заикнулся. — Вы должны оплакать ее вместе, а не порознь. Так нельзя, Вы можете подняться… Ты… Можешь. Поднимись и расправь крылья! Я помогу тебе, я брошу все свои силы, какие есть, какие будут, какие смогу взять! Я поклялся, и я не нарушу клятвы!

— Помнишь ли ты легенду, Варэл? Легенду о славном мальчике, по имени Тар-Эльяр, — тихо спросил Тол-Кариан. Вдохи давались ему с большим трудом, на каждый вдох он отдавал не столько физические, сколько духовные силы. Маг зажмурился. Он чувствовал боль в горле от слез, которые не мог пролить.
— Юноша этот ждал, что Богами свыше ему будет послана суженная. Та, что его достойна… И потому отвергал он всех, кто признавался ему в любви и хотел разделить с ним… Всего одну смертную жизнь… Всего лишь одну…

— Прекрати, прошу тебя. Я знаю, к чему ты клонишь…

-…за эту дерзость… Велиат его наказал. Жестоко. Он вырвал из Тар-Эльяра часть его души. И из этой половины и сделал суженную. И в том было его наказание, что не дал он ей чувств… Никаких. И соединил. Иглой. Тогда и пошла уже легенда об этой Игле… И кто-то говорил, что это дар ее… А кто-то, что проклятье… И сейчас, спустя года, Варэл, я понимаю, я был не одарован. Я был проклят. Ты ведь помнишь, чем кончилась эта сказка?..

— Тар-Эльяр молил о пощаде и не дождался ответа, — прошептал чародей, все еще жмуря глаза. — Он возомнил себя хозяином своей души и решил вернуть то, что было у него отнято. Он убил девушку.

— Но душа не вернулась. Она была его частью. Умерла она… А вскоре зачах и он. Сейчас, Варэл, этот юный мальчик, милый юноша, этот Тар-Эльяр… Это я.

— Это неправда…

— Нет, правда. Я был напыщен. Тщеславен. Самолюбив. Одержим гордыней. И своей родословной. Я не видел народа. И я стал позором… своего рода. Да, Варэл. Может быть, у Кайо нет крыл, и он запятнан, но он не позор. А я — да. Я не сдержал ни одного обещания, что дал себе когда-то. Я проклят. С того самого дня, как проводил тебя. А теперь сласть этого проклятья обернулась для меня пеплом. Я чувствую его. Ты знаешь, что я не поднимусь. Не встану.

— А как же дети? Ты любил Алуру больше жизни… За нее одну ты стер бы с лица Риясэ все королевства! Объявил бы войну всему миру! А сейчас?! Твои сыновья, им не так много лет, они нуждаются в тебе, нуждаются друг в друге, еще не поздно все исправить. Они стали друг другу нелюдимыми волками, скалятся, рычат, обвиняют, дерутся. Но я не камень примирения. Этим камнем должен быть ты, понимаешь это? Ты любил ее, а она тебя, она подарила тебе двух чудесных сыновей, неужели этого недостаточно, чтобы ты восстал?

Тол-Кариан закрыл глаза. Его рука соскользнула с груди, и он свесил ее с кровати. Едва слышный выдох стал Варэлу ответом:

— Нет.

* * *

Он отказывался есть. Пить. Вставать с постели. Выходить на улицу. А также кого-либо видеть. Его крылья похудели, а перья осыпались, словно осенняя листва с деревьев. На него не действовали уговоры. Угрозы, шантаж, обещания. Слова мага, слова сына. Отчаявшийся, Варэл дежурил у кровати короля в надежде на чудо, не переставая просить у Велиата милости для Западного правителя. От безысходности он позвал даже своего учителя, Темного предсказателя. Но и тот не смог сделать абсолютно ничего.

Огонь был зеленым, и совсем не шевелился, будто верховный маг заставил его успокоиться и даже не дрожать. Его глаза были не скорбящими, но искренне печальными. За те годы, что он прожил, у него не осталось слез, чтобы оплакивать всех. Для него родные умирали каждый день, и странно, что его нутро еще не огрубело. Он подошел ближе, положил руку поверх одеяла. Грудь Тол-Кариана не вздымалась, хотя он еще дышал. Руки оледенели, равно как и лицо. Сердце почти перестало биться — настолько редок был пульс. Как он держался — не знал никто. Никто из эльфов. Никто из Дома Чародеев. Маг коснулся впалой щеки тыльной стороной ладони и, наконец, отнял ее, расправляя узкие плечи.

— Я что угодно отдам, Вы знаете, мне ничего не жаль, — прошептал Варэл, прижимая к губам костяшки побелевших пальцев. — Только помогите вернуть его… Он не должен уходить, так нельзя!

— Его уже не вернуть. Ты знал, что так будет, — Эрэ-Аэрата прижал кулак к губам. Тол-Кариан слышал их будто через густой и плотный туман. Голоса для него смешивались, лишались пола, лишались эмоций, слова сливались воедино. Он слышал и не слышал их одновременно.

— Я не имею права вмешиваться. Это закон, который нельзя нарушать… Но исправить ведь могу… Мне нужна помощь, только и всего… — Луари сел рядом с королем на колени. — Я не отпущу его. Не отпущу. Детям нельзя оставаться в одиночестве, он должен жить!

— Взгляни на него, Варэл, — спокойно сказал его учитель. Его глаза все так же были печальны, но голос остался тверд и сух. — Внимательно. Он исхудал. Не телом, но духом. Он стоит на грани. Это еще не смерть, но уже и не жизнь. Он боится идти во тьму. Боится и отсрочивает этот момент, добровольно — никогда. А возвращаться назад, к жизни, к свету… Есть ли смысл, когда вдруг утеряно самое дорогое, что было, а Бог распорядился так, что самым дорогим для него была она? Он остановился на одной нити, и нить эта будет его держать, пока Лариат не решит, что этого довольно. Ему не поможешь. Его не вернешь.

— Есть заклинание, которое позволит мне отдать ему свое тепло. Свою силы, часть своей жизни. Оно истощает, порой может убить, но я готов рискнуть! — решительно проговорил светлый Луари, сжимая руки в кулаки. — Готов. Ради королевства, ради него, ради детей!

— Да, есть. Но я бы не советовал. Риск не будет оправдан. Не стоит этого делать, поверь мне. Это бесполезно. Отпусти его. Пусть он упокоится с миром. Это больно, я знаю. Как тот, кто перехоронил тысячу близких в прошлом и перехоронит столько же в будущем. Это не жизнь. И даже не ее подобие. И ничего уже… не сделаешь.


Темный предсказатель ушел, оставив после себя едва уловимый аромат дорожной пыли.

Раэнэл сутками дежурил у его постели. Порой, тоже отказывая себе во сне, перестал встречаться со своими Верными. Он говорил с отцом, рассказывал о том, как чувствует себя народ и он сам, что делает Кайо, как тревожатся придворные. Уговаривал отца подняться, убеждая, что нуждается в нем, но все было без толку. Тол-Кариан оставался безучастным, потухшим и глухим. Вернуть его могли лишь Боги, а они не собирались это делать.

Когда первый раз юноша вошел в отцовские покои, то не устоял на ногах, столь велик был его испуг, а после — пронзившая боль. Он знал его живым, видел его и на троне, и в седле и в небе, слышал его смех и нравоучения, чувствовал его руки на своих плечах. А теперь его отец — его свет, человек, на которого мальчик смотрел с благоговейным трепетом, угасал как свеча прямо на глазах, и совершенно ничего нельзя было сделать.

Он был охвачен отчаянием. Прознавший об этом народ сожалел, молился и надеялся на скорейшую поправку своего короля. Лорды развязали языки. Понимая, что характер первенца им не сломить, они подточили его брата, стелясь под него, как портовые шлюхи. Кайо верил, и некому было его вразумить. Раэнэл проводил время с отцом, не оставляя его ни на минуту: кормил, поил, развлекал, ухаживал, прибирал и купал. Он делал это даже без намека на брезгливость, сидя на краю кровати и заботливо вычищая каждое перо. Сил у него хватило даже на то, чтобы поднять Тол-Кариана на руки.

Юноша подносил отца к балкону и там стоял так какое-то время, чтобы солнце согрело остывающую кожу.
Сам же король слабел. Ему не помогали ни лекарства, которые Варэл мешал в его воду, ни молитвы, ни уговоры, ни угрозы.

Кайо проводил время с двором в салонах. Дела королевства его не интересовали или же он нарочно делал такой вид. Он играл в карты, пил вино, слушал трели менестрелей, до Варэла дошли слухи, что второй сын короля даже пробовал курить дурман-траву, заботливо поднесенную ему в одном из очень неблагопристойных заведений. Но чтобы вразумить принца, у Варэла не было времени. У него не было лишнего часа даже на то, чтобы поспать.

Раэнэл не справлялся. Как принц, он был обязан контролировать ситуацию в стране и на ее границах. Понимая, что король, когда-то объявивший им войну и выигравший ее, слег и известно, что больше он не поднимется, Обездоленные вернулись на дороги, а с ними — и прошлые проблемы. От юного мальчика требовали слишком много, и он не мог справиться с нахлынувшими на него проблемами. Он бежал от трона, словно от огня. Власть Лорды взяли в свои руки, первым делом решившие повысить налоги — прихоти второго принца стоили дорого, а свои кровные выкладывать никто не хотел. Народ, лишенный защиты, обдираемый до последних башмаков, начинал выть от ярости и несправедливости. Вспыхивали бунты, сжигались дома. Никто ничего не предпринимал.

Одним днем Тол-Кариан подал документ, от которого Варэла бросило в дрожь. В нем указывалось назначение его регентом до шестнадцатилетия первенца или же до шестнадцатилетия Кайо. Варэл, отказывающийся от должности слишком долго, наконец-то вступил на трон. Теперь на его плечи легла не только забота о короле и его детях, но и целом государстве, которой просило его защиты, покровительства и принятия немедленных решений. И лишь в этот момент чародей, который был и слугой, и рабом, понял, как на самом деле трудна королевская жизнь.

Расческа мягко скользнула по черным локонам, которые Раэнэл уложил бережно на грудь отцу. Тот оставался совершенно безучастным. Он только что поел, хотя приемом пищи назвать это, было сложно. Со слезами на глазах, Раэнэлу пришлось вталкивать ложку в рот отцу насильно. Тол-Кариан почти не сопротивлялся. От него прежнего уже ничего не осталось.

— Сегодня приходила семья рыбаков, — тихо сказал Раэнэл, расчесывая левую сторону прядей. — Они жаловались. Рассказали, что зарабатывают рыбным промыслом. Что их доход зависит от того, сколько речных окуней они наловят, сколько смогут продать свежими. Рассказывали, что иногда удачный бывает и улов и продажи, и иногда удачный улов, а продажи — хуже некуда. Сказали, что ловят еще раков, их тоже ловить надо много… Ну, кому нужны пять раков? — Юноша посмеялся, и украдкой увидел, что уголок отцовского рта дернулся, словно бы тот улыбался ему. — Говорят, раки тухнут, когда их не покупают… А как рассчитаешь. Говорят, не так давно, пока шли с рынка, наловили огромный таз, да даже полтаза не продали, все понесли домой, на ужин. Сетовали, что денег нет, на что хлеб покупать? На них напали разбойники. Уже даже не на границе, просто ввечеру, когда люди расходятся. Нож к горлам приставили, сына потащили, зажали рот. Сказали, чтобы выворачивали карманы. А старик тот в слезы ударился, говорит, пощадите, господа любезные, денег почитай, что нет, одни копеечки, да и то, собственным потом заработанные. Повалили они этого старика, забрали все до гроша. И не только деньги, но и рыбу. Будто б готовились, говорит, свалили все в подготовленную сумку, сына оземь бросили, повскакивали на коней и уехали. Вернулись, говорят, домой, и только потом старик себя ладонью по лбу хлопнул. Какие ж это разбойники, как закричит. После указа регента, границы охраняются, что чихнуть-то никто не может! Не говоря уже о том, чтобы вообще за нее зайти на земли наши! Хлопнул и говорит, наши это были, западные аристократишки! Аристократы-то и ограбили свой честной народ! Ограбили до последней нитки, до последнего окунька. Варэл сказал, что предпримет меры, а когда они ушли, считай, от трона побежал, что от огня… Сложно ему… И мне сложно. Делать что, не представляем.

Тол-Кариан сделал сухой глубокий вздох, поворачивая голову к сыну.

— Их, — прошептал он, смыкая веки, — наказать… Наказать строго.

— Это-то и понятно, — проговорил Раэнэл, откладывая расческу и укладывая волосы отца на грудь. — Трудно, отец. Нам всем без тебя трудно. Железной руки властителя нет. Ты всегда был железным и правил по-честному. А я — страшусь править. И честно и нечестно… Просто страшусь… Я не Гарпия. Кажется, я даже не птица.

К его удивлению, король поднял ладонь и накрыл ею его руку, которую Раэнэл всегда держал на груди отца, считывая его вздохи. Это приносило ему успокоение. Раэнэл поднял глаза на него. Впервые за долгое время король смотрел на него, а не куда-то в сторону, и взгляд его, хоть и был слабым из-под тяжелых больных век, остался осмысленным. Даже, Раэнэлу показалось, исполнен каких-то чувств.

— Ты так похож на нее. — Практически лишившийся голоса, Тол-Кариан только шептал, и мальчик наклонился, чтобы слышать его лучше. — Похож.

Крылатый король мягко и так по-отцовски нежно убрал его свисающую прядь за аккуратное ухо.

— Твоя мать тоже боялась власти. Боялась, что, получив ее, не вернется назад. К прежней жизни. Но она осталась такой, какой я ее помнил в далекой юности.

— Какой она была? — невольно вырвалось у Раэнэла. Отец заговорил. Впервые долгими тихими предложениями. Нашел в себе силы раскрыть губы.

— Невинной. Чистой. Непорочной. Она была прекрасной. В своей простоте, она уводила меня из замка… Из моей обители. Из моих шелков и бархата. Туда, в ее мир, лишенный напыщенности. На поля, на стоги сена… В горы и в простую постель. Ты в нее, Энэл… — Тол-Кариан глухо кашлянул, задыхаясь.Он всегда сокращал его имя в далеком далеком детстве. Раэнэл помнил это. — Мой мальчик, Энэлэ… У тебя ее глаза и ее душа. Она отдала тебе все прекрасное, что носила в себе всю жизнь… Никогда не забывай о том, кто она была. Даже если меня забудешь. Даже если во мне разочаруешься, Энэл… если возненавидишь.

— По-почему я должен тебя ненавидеть? — непонимающе спросил крылатый юноша, ощущая, как рука отца сдавливает его пальцы до боли, но даже не поморщился. — Почему должен забыть?

— Водоемы, в которые ты смотрел всю жизнь, были мутными, хоть ты и видел в них свое отражение, — прошептал король, со свистом втягивая в себя воздух.

— Отец, ты должен отдохнуть. Ты устал, — заботливо отозвался принц, поглаживая короля по волосам. — Тебе больно дышать, я чувствую.

— Но муть, напущенная муть… рассеется, и ты увидишь помимо отражения… Ту правду, что была сокрыта… Ту правду… Ту…

Он закрыл глаза, вновь уходя в себя, так глубоко, как только мог. И принцу, ничего не понимающему мальчику, который пытался вернуть родителя всеми силами, не оставалось ничего, как вновь, не справившись, залиться слезами на пустой не вздымающейся отцовской груди.


Кайо не навещал отца. Он видел Раэнэла каждый раз, когда тот выходил из королевских покоев в слезах, измученный бессонницей, и страшился даже заглянуть за дверь. Лорды продолжали давить на него, все сильнее и сильнее. А возможно, это он давил на них со всей его упрямостью, что была ему присуща.

Первенец не давал себе покоя и не веселился. Он бывал в оружейной, в лесу, осваивал все новые техники и приемы боя. Проводил время с молодыми магами, где набирался знаний и у них. Варэл не мешал ему.

— Идите.

Первенец короля вытащил кончики пальцев из ванны, отпуская слуг. Те, поклонившись, исчезли едва ли не моментально. Виолончелист, сидя на стульчике, водил длинным смычком по струнам лакированного инструмента, отбрасывающего отблески от мягких желтых свеч.

— Давай, отец, — спокойно произнес юноша, просто по привычке, понимая, что король не двинется с места. А потому Раэнэл отбросил одеяло и, раздев мужчину, уложил его в горячую ванну, наполненную пенистой водой. Нагота отца его совершенно не смущала и не стесняла, в том, что он делал, не было ничего зазорного или отвратительного. Слугам он не доверял, Кайо бы не подошел за этим делом, а у Варэла было слишком много других забот. Пододвинув стульчик к бортику, Раэнэл опустил мягкую мочалку в воду, смачивая ее, и принялся намыливать отца. Тол-Кариан практически не дышал, чем-то похожий на куклу. Его руки, голова и ноги двигались лишь так, как хотел Раэнэл, который не произнес ни слова. Музыкант неуютно заерзал, стараясь не поднимать глаз, дергая струны, и от мелодии Раэнэлу отчего-то становилось спокойнее.

— Сегодня я был с Верными, — проговорил юноша тихо, но внятно, так, чтобы отец слышал его сквозь музыку. — Мы с ними упражнялись на тренировочном поле. Пытались выбить друг друга из седла. Я смог выбить лишь четверых. Ты мог бы назвать меня позорищем — все остальные выбили из седла меня. Очень странно, что я не сломал ни шею, ни крыло. Наверное, я безрассуден, отец… Хочу прыгнуть со скалы, не распахивая крыл.

Музыкант вздрогнул. Он невольно слышал каждое слово принца и поднял на него умоляющий взгляд. Раэнэл не увидел этого. Его скользнула отцу под лопатку, протирая спину, и убирая волосы на грудь.

— У тебя посекшиеся кончики, — заботливо заметил Раэнэл, выжимая мочалку и ощущая, как пенится она все меньше и меньше. Вода оставалась почти такой же чистой. Тол-Кариан безвольно откинул голову на плечо, закрывая пустые глаза. — Думаю, мне надо постричь тебя, пап.

Король не отзывался. Он будто бы и не заметил, как искупался, и как сын, вытерев его, уложил на кровать и одел в новые чистые выглаженные одежды. И никто даже и не сомневался, что Раэнэл проследил, чтобы они были выстираны безупречно, до белоснежности. Подозвав служанок щелчком пальцев, он отдал приказ принести ему гребень и ножницы, а так же убрать ванну.

Музыкант невольно сглотнул ком, который застрял у него в горле. Совсем украдкой он следил за ними, не переставая играть. Он играл все подряд, а сам думал о том, что сейчас образы смешались, и принц, который вызывал у всех трепет, сейчас, в своих старых одеждах, в просторной рубахе, с закатанными рукавами и гнездом на голове, был не похож сам на себя.
Он был простым мальчишкой, сейчас юношей, который просто искренне заботился о своем отце. Даже не короле. Просто отце. О том, как ласково и заботливо действовали его руки, когда он ровнял кончики отцовских длинных спутанных волос.

— Я хочу сходить с тобой на конную прогулку, — проговорил Раэнэл снова, проводя гребнем по пряди и отмеряя нужную длину. Он щелкнул ножницами, отрезая лишнее. — Сегодня. Прекрасная погода. Приятный мороз, но солнце греет лицо. Ни ветерка, и ни облачка, ничто не затмевает… небо. Также ничто не должно затмить тебя. Снова увидеть тебя в седле. Давай я покажу тебе небо. Ты хочешь? — Раэнэл знал, что не дождется ответа, но поднялся и, подойдя к балкону, распахнул шторы.

Тол-Кариан шевельнулся. Он облизал губы и повернул лицо к окну. Его влажные волосы налипли к щеке и подушке. Подойдя, Раэнэл убрал их, а затем отодвинул ткань, на которую сбрасывал состриженные волосы.

— Я понесу тебя. Вниз. У меня хватит сил, обещаю, — сказал он, на этот раз тихо, и зажмурился. Тол-Кариан поднял руку, взял его ладонь и положил к себе на грудь.

— Я так рад, что ты рядом, — Король шептал. Голос его подходил. Раэнэл, повернув голову к виолончелисту, помахал рукой, приказывая перестать играть. Тот, выведя последнюю ноту, опустил руку со смычком. — Ваша с Варэлом забота… меня держит. Но я чувствую его приближение. Слышу его шаги. Он смеется, Раэнэл… Бог Душ… смеется мне в лицо. Заливается… Издевается… и руку не тянет…

Раэнэл утер увлажнившиеся глаза, приказав самому себе не сметь плакать. Взгляд Тол-Кариана был пустым и бессмысленным. Духом он был уже не здесь.

— Не поддавайся ему… Пожалуйста. Не иди туда. Иди обратно. Иди ко мне, — попросил он. — Пожалуйста. Ты слышишь мой голос, так иди на него, пусть он будет светом…

Тол-Кариан уронил руку на кровать, падая в бессознательное состояние. Снова.

-…в твоей тьме…»


В государственных делах принимал участие Кайо. Он стал это делать по своему личному желанию, как уверил. Что-то поменялось в его характере. Спустя месяц он оставил развлечения в стороне.
Он не сидел на совещаниях, не читал письма, но отдавал приказы — тем строгим тоном Нур-Кураса, который не терпел неповиновения, и Варэл начинал его пугаться. Кайо, понявший, что теперь может получить нечто большее, чем отцовское признание. Признание всего королевства. Подчинения нескольких сотен людей.
И казалось, для него стерлась грань между тем, кто защищает и тем, кто тиранит.

Лишь в две недели границы оказались полностью вычищены, но и люди, которые подчинились приказу, погибли в этой резне.

Кайо, который добился защиты и благодарность народа, даже не подумал о том, чтобы оплакать павших. Даже не вспомнил о них, вернувшись к своим пирушкам. Он сделал первый шаг, но отчего-то остановился. Что-то не давало ему раскрыться. Взгляд светловолосого мальчика, который когда-то доказывал родителям, что они будут им гордиться, становился все мрачнее, а вместе с тем — все озлобленнее.

Варэл ощущал стыд. Стыд и боль. Когда-то он пообещал, что не допустит оплошностей в своей работе, он будет делать все, что в пределах его возможностей и все, что могло быть за пределами. И теперь понимал, что он просто не справился.

Он допустил смерть Алуры. А вслед за ней неизбежно уходил и Тол-Кариан. День, когда он сделает последний вдох, неумолимо приближался, Варэл это чувствовал. Чувствовал и боялся, что будет дальше… А прогнозы, которые он видел, были совсем не радужными. Его беспокоило больше то, что оставалось за черной вуалью. Что-то значимое. Что-то страшное.
Что-то связанное с двумя братьями. И он догадывался, отчего он был с ними связан так крепко.

* * *

Дверь приоткрылась практически бесшумно. Варэл, все это время, сидевший в кресле у изголовья королевской кровати и держа руку на груди и бессознательного короля, медленно повернул голову, уверенный, что это Раэнэл пришел сменить его. К его недоумению, королю нанес визит его младший сын.

До этого момента Кайо избегал и брата, и отца, и даже чародея. Никто не видел, где он прячется, Раэнэл переживал за отца и лишь приказал своим десяти Верных приглядывать за младшим братом. Что, впрочем, выходило у них из рук вон плохо. Кайо, мастерски изучивший замок, исчезал до того, как они могли его найти и появлялся там, где его не искали.

Юноша был облачен в черный бархатный сюртук, черную рубашку с черным бантом, его бледное лицо и белоснежные волосы слишком отчетливо выделялись при таком траурном черном наряде. На его руках были браслеты, а на пальцах по два кольца с драгоценными камнями. Его туфли блестели, и было видно, что он тщательно приготовился, прежде чем войти в королевские покои. Варэл, отняв руку от груди Тол-Кариан, медленно поднялся с кресла, почтительно склонив голову. В отличие от Раэнэла, который забыл о том, как надо обращаться к членам королевской семьи, Кайо не терпел поблажек и неподчинение даже сейчас счел бы неуважением. Его холодные голубые глаза скользнули по магу и по кровати, на которой с закрытыми глазами лежал его угасающий отец. Варэл, сведя руки за спиной, ощутил, что нервничает, и откровенно боялся начинать разговор первым. Одинокий Кайо стал хуже зверя, что охотники загоняют в угол. Как странно искренне бояться того, кого знал с самых пеленок. Кого воспитывал, учил. Любил.

— Оставь нас, чародей, — спокойно произнес Кайо, отходя от двери и жестом приглашая Варэла выйти, — я хочу поговорить с отцом наедине.

— Он очень плохо себя чувствует, — осторожно сказал Варэл, тщательно подбирая слова, — это состояние его истощило, я прошу тебя, Кайо, не…

— Варэл, не стоит мне давать советы, в которых я не нуждаюсь, — так же холодно произнес Кайо, и его глаза недобро сверкнули, — мне уже достаточно лет, чтобы я перестал прислушиваться. Иди. Это приказ.

Маг сжал зубы. Ему было боязно оставлять слабого и беззащитного Тол-Кариана с его младшим сыном, который ожесточился настолько, что в нем уже не было места милосердию и доброте. Он стал словно куском льда, и этот лед было не растопить. И все же ослушаться было бы нарушением. А потом, слегка поджав губы и, машинально поклонившись еще раз, Варэл покинул комнату, угодливо закрыв за собой дверь, и молясь всем Троим, чтобы визит Кайо не стал для Тол-Кариана последним, что он увидит, в жизни.

Полумрак не нравился принцу, но раскрывать шторы он счел лишним. Он медленно подошел и сел в кресло, закидывая ногу на ногу, по привычке кладя руки на подлокотники. Его отец сильно исхудал, он был так слаб, беспомощен, беззащитен. Иссыхал на глазах, и никто ничего не мог сделать. И где-то в глубине души Кайо понимал, что он сам во всем виноват. Он должен был уехать, когда его решили отослать, должен был не мозолить глаза, быть забытым в истории… Навсегда. Ему было не место в семье Крылатых. Он стал их позором.

Кайо сощурил глаза. Как бы ни так.

— Ты слышишь меня? Помнишь мой голос? — негромко спросил он, глядя на отца. Тол-Кариан медленно повернул голову и открыл глаза. Они были мутно-оранжевыми, словно потухшими.

— Да. Ты мой младший… сыночек, — прошептал сухими губами король, — Кайо…

— Взгляни в свою Бездну, отец.

Юноша ничего не почувствовал, когда отец назвал его так ласково, может быть, даже не фальшиво. Лед в его глазах не дрогнул. Он взглянул на худые ослабшие руки отца, которые тот не мог поднять, хотя в оранжевых глазах явно читалось желание протянуть к сыну руку. Кайо глубоко вздохнул, словно бы собираясь с духом.

— Скажи, ты хоть день в своей жизни любил меня, как Раэнэла?

— И сейчас люблю. Всю свою жизнь я тебя любил. Одинаково. Вас двоих. Вы были частью. Частью меня и моего мира.

— Ты лжешь мне. Прямо сейчас, умирая, ты продолжаешь лгать, — Кайо сжал зубы, — и не только мне, а всем. Ты никогда не любил меня, как Раэнэла. В твоих глазах я был всегда на ступень ниже. Если бы была возможность разделить между нами яблоко, ты бы дал ему три четверти, а мне — одну.

— Это неправда, — тихо отозвался Тол-Кариан, — я бы… поделил яблоко между вами поровну.

— Вранье. Вновь вранье, бессовестное вранье! Нет никого хуже, чем ты! — Кайо вскочил. — Как ты мог так поступить, как ты мог?! Ему ты благоволил всю твою жизнь, он был для тебя лучшим во всем, и даже когда я перегнал его и пришел первым, что ты сказал?! Ты помнишь, что ты сказал?! Ты не похвалил меня, о нет, ты сказал, что второе место не всегда самое худшее! И даже тогда, отец, даже тогда, придя первым, показав, что хоть на миг, хоть в чем-то я могу быть лучше него, ты все равно, вопреки всему выставил меня полным никчемным ничтожеством!

Тол-Кариан ничего не ответил, его веки медленно опустились, скрыв взгляд умирающего человека. Кайо ходил туда-сюда по комнате, цедя что-то не разделительное, а затем, успокоившись, вновь сел, упираясь локтями в собственные колени. Его взгляд перестал быть злобным, сменившись на спокойный, и даже где-то сочувствующим, и как-то по-детски обиженным.

— Я всегда хотел быть твоей гордостью, — тихо проговорил Кайо, ощущая, как пересыхает во рту. Его пальцы невольно потянулись к отцу, и он сжал край его одеяла, боясь, что если сожмет ее руку, то просто сломает отцу запястье. — Я не оправдал твоих надежд на будущее, я… Я не вышел таким, каким было нужно. Боги от меня отвернулись, а затем, отвернулся и ты. Знаешь, как больно мне было? Без твоей поддержки, без внимания, без тепла?.. Как больно мне было оставаться в тени Раэнэла… Меня до сих пор разрывает зависть к нему… Он всегда был первым! Я не хочу так больше. Я обязательно выйду из его тени.

— В ваших распрях виноват лишь я, теперь… я это понимаю, — едва слышно прошептал Тол-Кариан, поднимая веки. Его немощная рука шевельнулась, он бессильно положил иссохшую ладонь на руку Кайо, — Я виноват перед тобой. С тех пор, как отвернулся. Я был виноват перед многими людьми. Перед вашими бабкой с дедом. Перед другими правителями… Но больше всего я был виноват…

— Передо мной, — закончил Кайо достаточно едко, вновь сощурив глаза, но, все еще не высвобождая руки. — Скажи мне только, почему? Я знаю, чем заслужил такое отношение, но разве не мать меня убеждала, что ты любишь нас одинаково? Что ты дал ей обещание. Или все это было очередным враньем?

— Она говорила правду, Кайо… Я ей обещал это. Давно. Еще до того, как появился Раэнэл. Еще до того, как она переступила порог этого замка…

— Почему же ты не сдержал свое слово? - Кайо сжал зубы, подавляя рвущуюся из него злость, и добавил с презрением: — Король…

— Я просто не смог. Я, когда был в твоем возрасте… Представлял, как у меня появится дитя. И как я буду любить его. Он будет мне подобным. А ты, Кайо, был словно чужой. Светловолосый, весь в мать лицом и поначалу взглядом, а затем что… пробудилось нечто совсем иное. Не моего рода.

— То есть, ты считаешь, что мама тебе изменяла?

— Нет, она была непоколебимо верна. Но отчего-то на мгновение я решил, что ты не мое дитя. Ты…

— Я чужой, — Кайо высвободил руку, отпуская одеяло. — Я был чужим и даже сейчас ты не стыдишься это признать. Что не хочешь видеть меня в сыновьях… Так же, как говорил, что меня надо отослать. Отчего же ты этого не сделал тогда…

— Варэл отговорил. Он всегда был мудрее меня. И я внял его словам тогда, оставил тебя ближе, чем полагалось. Я знаю, ты рвался до меня, все эти годы, безнадежно, но рвался, не жалея сил, а я… Бесчувственно не замечал твоих стараний. И все равно, даже когда я одной ногой в могиле, ты пришел ко мне. Скажи, что ты чувствуешь, видя меня в последний раз? Ведь ты не придешь больше.

Кайо долго молчал. Его взгляд скользил по узору на одеяле, по длинным пальцам отцовской руки, по его узкому подбородку и по поседевшим, выпадающим волосам. Крылья, на которых лежал Тол-Кариан, свисали с краев кровати и лишь сейчас Кайо обратил внимание на то, что перья опадают, полностью закрывая пол. Где-то просвечивала посеревшая кожа.

— Ты прав, я больше не приду, — наконец ответил он. — Я с трудом нашел в себе силы придти сейчас, и то сделал это лишь потому, что мне нужен был этот разговор. Никто не найдет отклика в моем сердце. Ни Варэл, который якобы за меня вступался, но на самом деле лишь не давал тебе совершить ошибки. Он никогда не был моим другом. Он стал другом Раэнэлу. Тхах, это было слишком предсказуемо. Раэнэл уж точно не достучится до меня, я ненавижу его с тех пор, как только он заслужил тебя, и не перестану ненавидеть. А во всем этом виноват ты. За всю мою жизнь ты не дал мне ни одного шанса.

— А вот это уже неправда…

— И это правда. — Кайо вновь глубоко вздохнул, стараясь успокоиться, из-за разговора его начало потряхивать. — Ни одного. Как-то показать себя. Дать мне проявиться. Ты сломал мне руки, отец. Не дал мне ничего, кроме каждодневного унижения. Лучше бы я никогда не рождался, чем жил бы вот так. В тени. Никем. Но, поверь, придет и мой час.

— Я верю, что придет, — Тол-Кариан прижался щекой к подушке, из его груди вырвался страшный хриплый удушающий кашель, и Кайо вздрогнул. — Ты унаследовал мое упрямство, несмотря ни на что.

— Ну, возрадуйся, что хоть что-то унаследовал, — процедил Кайо. — Ты сожалеешь об этом? Если бы была возможность вернуться и все исправить, ты бы исправил все это? Принял бы ты меня?

Теперь долго молчал Тол-Кариан. Он не шевелился, каждое движение давалось ему с огромным трудом, даже просто разомкнуть губы и поднять веки. Темнота в его глазах сгущалась, все сильнее и сильнее, и он, уже где-то в глубине души понимал, что Лариат, наконец-то решил перестать его мучить. Он слушал собственные вдохи, понимая, что это конец. Стоит разговору закончиться.

— Я… не знаю, — выдохнул он, наконец.

Кайо вновь сжал зубы, так сильно, что у него свело челюсть.

— Нет, не принял бы. Ты бы ничего не исправил, ибо так комфортно, а значит, и мне не стоит жалеть о том, что я делал и делать намерен. Я сяду на трон, так и будет. Пусть ты этого не увидишь, отец, но это увидят Боги, которым было так угодно — оставить меня, ни с чем, когда у моего окружения было все и сразу. Но смеется тот, кто смеется последним, и это будет не Раэнэл, уверяю тебя. Мои права не оспоришь, отец, я был и остаюсь твоим сыном, как бы ты ни сомневался, как бы ни желал признавать. И пусть у меня нет нашего Дара. На Крылатом Троне окажусь я. И пусть тебе от одной этой мысли будет больно.

— Ты не поднимешь руку на брата, — проговорил Тол-Кариан. Вроде бы и решительно, но из-за истощения голос его был слаб и совершенно безэмоционален. Кайо усмехнулся, откидываясь на спинку.

— Я возьму все, чего не получил. Народ меня возлюбит больше, чем вас обоих. Я стану венцом нашего рода.

— Подняв руку на брата, лишив его власти, ты лишь больше запятнаешь себя позором. Наш род никогда так не поступал. Мы всегда отличались благор…

— А я поступлю, — жестко произнес Кайо сквозь зубы, — Поступлю так, как ни один еще не поступал. На пути у меня стоят лишь твой пресловутый немощный советник и мой брат. И избавиться от них теперь для меня не составит труда. Довольно я был никем в собственном доме. Теперь я стану значительной частью всего Риясэ.

Тол-Кариан понимал, отчего Кайо решился на этот шаг. Сам Крылатый когда-то тоже решился. И преуспел. Преуспеет и Кайо. И он это уже знал.

— Прости меня.

Кайо осекся на полуслове. Тихая фраза, настолько искренняя, что Кайо ощутил ее собственным сердцем, выбила его из колеи. Он взглянул на отца, непонимающим взглядом потерянного ребенка и тихо переспросил:

— Что?..

— Это мои последние слова, сыночек мой. И я прошу прощения. За отношение. За небрежность, — Тол-Кариан приоткрыл посеревший рот, с трудом выдавливая предсмертный выдох, — прости… За все, что я сделал, и за то, чего не дал.

Кайо заморгал. Глядеть на отца в молчаливой агонии он не смог бы. Он поднялся с кресла, машинально поправив складки сюртука, поправил кольца на пальцах, и медленно отошел к высоким дверям. Дыхание Тол-Кариана становилось все страшнее и страшнее, ему было так тяжело, что Кайо ощутил, как к горлу подступает ком боли и слез, которые он сдерживал все это время.

— Нет, — холодно сказал он, наконец, раскрывая дверь, и не оборачиваясь на постель. — Я никогда не прощу тебя.

* * *

Последний вдох Тол-Кариана был будто бы и его последним. Дыхание свело где-то в самой глубине груди, и Варэл не устояв на ногах, сполз по стене, ощущая, как кружится голова и мутнеет в глазах. Сильные руки Раэнэла подхватили его, не позволяя упасть. Маг ощутил, как, огибая губу, по подбородку потекла теплая струя и стер ее, увидел на пальцах красную кровь. Раэнэл что-то обеспокоенно спрашивал, но маг уже не слышал его.

«Он был тем королем, каким Раэнэл его запомнил: благородным, справедливым, любящим отцом и прекрасным правителем. Кто любил так, как никто не умел любить.
И все свои тайны он унес в свою могилу, украшенную розами. Украшенную до тех самых пор, пока Раэнэл находил в себе силы к нему приходить.
Пока не случилось страшное с самим принцем».



Рене Вебер

#18298 в Фэнтези
#7963 в Разное
#2138 в Драма

В тексте есть: крылатый, король, маг

Отредактировано: 16.12.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться