Кто ты?

Глава двенадцатая

Сборы заняли немного времени, тем более, что мне собирать-то было особо нечего. И на следующий день мы с Мари уже подъезжали к знакомой деревеньке.

- Машуня, внученька, ты, наконец, приехала! – обрадованно разулыбалась бабушка, увидев нас и вопросительно взглянула на меня.

- Привет, бабуль! Познакомься. Это – мой друг Костя. Он поживёт с нами, хорошо? Ты не против?

- Ну как же я могу быть против, - радушно улыбнулась мне старая женщина, и морщины на её лице чудесным образом разгладились. – Друзья моей любимой и единственной внучки – мои друзья. Тем более, что мне уже давно требуется помощь по хозяйству: у меня крыша в сарае протекает и колотые дрова заканчиваются…

Мари с сомнением покосилась на меня:

- Ты знаешь, бабуль, я не уверена, что Костя здесь сможет помочь. Он… Как бы это сказать? Не дружит с инструментами. Да? – вопросительно посмотрела на меня подруга.

- Как это? – удивилась старушка. – Слишком городской что ли? Неужто и гвоздь забить не сможет?

Мари уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но я её опередил, полюбопытствовав:

- А что конкретно надо делать? Если вы объясните как, то я могу попробовать.

- Не надо, - махнула ладошкой мне Мари, - мы лучше дядю Петю попросим. Да, бабуль?

- Ой, уехал-то наш дядя Петя к родне своей в Нефтеюганск, - горестно вздохнула бабушка и с хитринкой взглянула на меня: - Ты это… За парня-то не решай, Машуня. Пусть пробует, авось что и выйдет.

Вот так и оказалось, что не успел я приехать, как оказался на крыше сарая с молотком в одной руке, парой досок – в другой, и гвоздями в зубах. До этого момента Мари наскоро объяснила мне на подвернувшейся деревяшке, что такое молоток и гвозди и как ими пользоваться. Я попробовал на той же деревяшке, и мне вдруг показалось, что раньше уже это делал. Руки и пальцы сами действовали, а мне лишь оставалось удивлённо смотреть на них.

- Ну вот, - промолвила бабуля, проходя мимо нас, - а ты, внуча, говорила, что он не дружит с инструментами. Всем бы так не дружить! Я сразу заметила, что у твоего друга – золотые руки.

- Хм, - хмыкнула Мари, задумчиво и удивлённо разглядывая меня, - может быть ты на самом деле всё умеешь… Точнее умел в детстве, но забыл. Помнишь твои сны? Судя по описанию дома, ты тоже жил в деревне. Наверное, помогал отцу, и тело запомнило, - уверенно предположила она и решительно воскликнула: – Тогда бабуля права! Надо побольше нагрузить тебя работой, чтобы ты всё вспомнил!

Вот так, заразившись уверенностью подруги, я опробовал все инструменты, что нашлись в сарае её бабушки. К молотку и топору присоединились: лопата, грабли, вилы, пила, рубанок и, конечно же, коса. Там были ещё какие-то приспособления, но девушка сама не знала их назначение, поэтому мы остановились на знакомых ей инструментах. Мари последовательно объясняла мне, как они называются и как ими надо пользоваться, а потом давала мне попробовать. Лучше всего у меня получалось управляться с молотком, пилой и косой. Честно признаться, я и сам был удивлён, что инструменты меня «слушаются» и смотрел на свои руки как на что-то чужое, мне не принадлежащее.

В изучении, обучении и помощи бабушке по хозяйству прошло несколько дней, в течении которых мы с Мари практически не покидали пределов участка, окружённого забором (если не считать походов за водой). Я всё больше убеждался, что подруга была права: мои сны со странно знакомыми людьми-нелюдьми тут участились и стали ярче, я даже начал вспоминать кого как зовут, но просыпаясь, опять забывал...

Однако эти сны очень выматывали меня, потому что помимо жуткой тоски и чувства потери на меня наваливалось острое чувство опасности и приближающейся беды. Сны с каждой ночью становились всё тревожнее: я видел, как те дети, кого я уже привык считать родственниками, моими братьями и сёстрами, бежали куда-то ночью по лесу и в ужасе оглядывались назад; видел, как я сам уводил ещё совсем малышей в чащу, где (я точно знал во сне!) была спасительная пещера–убежище.

А сегодня приснилось как в тот дом, где жила моя семья, вторглись солдаты и стали всё крушить, ломать мебель, бить посуду… Большой мужчина - отец - обратился огромным чёрным волкодавом и, оскалив клыки, бросился на захватчиков. В то время как мама спешно собирала детей и запихивала их куда-то вниз, под пол (в полу был люк). Последним она запихнула меня и строго-настрого велела отвести всех в безопасное место. Оказавшись в кромешной темноте с вопящими и до смерти испуганными малышами, я мог полагаться только на свой нюх, потому что глаза и уши служить мне отказались. Нюх же донёс до меня слабый отголосок свежего воздуха, и я понял, что впереди есть выход на улицу – судя по всему под полом оказался потайной ход на случай опасности. Заведя всех поглубже в лес и доведя малышню почти до цели, я поручил самому старшему из них проследить, чтобы остальные нормально добрались до убежища. А сам побежал обратно к дому – я хотел помочь взрослым, отвлечь солдат на себя, чтобы родители смогли выбраться и скрыться. Но я опоздал: ещё издалека я учуял, что что-то горит, потом заметил густой дым, а когда выбежал из леса - убедился, что дом полыхает как факел. Сердце сдавило от страха. Я ринулся туда, не заботясь о том, что могу сгореть заживо. Из горящего дома доносились леденящие кровь жуткие крики, кашель и вой – кажется, там всё ещё продолжалось бесчинство солдат.

Достигнув дома, я попытался заглянуть через окно и выведать что происходит, но из-за дыма ничего невозможно было разглядеть. Вдруг яркая вспышка от падающей сверху балки осветила комнату изнутри, и я увидел, как мама отбивается от солдат при помощи большой палки с металлической штукой на конце, которой она доставала чугунок с кашей из печки. Я хотел было прийти ей на помощь, но вдруг голова взорвалась ужасной болью, и в глазах стало темнеть. Пламя взметнулось вверх огромной стеной, скрывая её от меня. Новая боль пронзила всё моё тело до самых пяток, и я закричал. Тут мама показалась в огне, пламя лизало её волосы и одежду, но, как ни странно, не причиняло вреда, хотя почти вся одежда на ней сгорела. Она тянула ко мне руки и что-то кричала – я не мог разобрать; махала куда-то мне за спину - но я не мог оторвать от неё глаз, не мог пошевелиться. Вдруг она превратилась в Мари и, всё ещё протягивая ко мне руки, начала медленно оседать на пол. Оцепенение тут же спало с меня, и я, не помня себя, бросился вперёд: