Куклы

Часть 7

Эмма продолжала рассказывать:

- Смотрю, сидит на корточках во дворе Сергей, и ни меня не видит, ни дом свой рухнувший. Он макает голову кошки в миску с отваром, но кошка не подает признаков жизни. Раньше я тоже видела этот отвар. Его готовила кукольщица заранее перед тем, как превратиться в кошку. Не раз мне она наказывала, чтобы я следила за ним, крышкой накрывала, чтобы пока она кошкой бегает, ничего в него не попало, а то она, прибежит, а отвар будет испорчен и она не сможет назад в кукольщицу из кошки превратиться.

- И ты, зная это, ни разу не испортила этот отвар?!! Пусть бы навсегда кошкой оставалась, легче было бы справиться с ней!

- Что ты, Галя, я так сейчас могла бы думать, когда спали оковы с души моей, а тогда, в то время, я ее боготворила и ни за что не ослушалась бы. Добровольной рабыней была, послушной и беспрекословной. Ноги ей мыла, голову чесала, стоило той только этого пожелать. Она мамой меня звать повелела, а Сергея мужем считать и исполнять любую его прихоть.

Знаешь, Галя, я за то время, пока тут  скрывалась и спать не могла от воспоминаний, многое обдумала, осознала, и если бы пережила все это не я, то никогда не поверила бы, усомнилась бы, по крайней мере. Ты была со мной рядом, многому была свидетелем, поэтому клясться, чтобы поверила, не буду. Мне, конечно, просто необходимо обо всем кому-то рассказать, потому что тяжело этот ужас в себе прятать и жить с пережитым наедине.

Как они заставили меня забыть только что умершего мужа, не знаю, но помню, как мы остались с тобой ночевать в нашем с Володей доме, помню ужин, а потом помню только, как шла по улицам города в ночной рубашке, и не было стыда. Наоборот, то, что люди видят меня в таком виде, почти голой, приводило меня в какое-то пьянящее состояние, я прямо млела от удовольствия и, не осознавая, куда иду, шла к дому кукольщицы. Как я туда пришла, не помню, помню только, что встретил меня Сергей, подвел к порогу, вышла, ковыляя, его мать-старуха и приказала мне:

- Встань на колени, поклонись мне и мужу, попросись войти в дом его женой.

Я так и сделала. Тогда она принесла плетку и отдала ее Сергею:

- Вот возьми и покажи ей, что ты муж и хозяин. Не смирится с этим – пусть уходит сразу.

К моему изумлению Сергей, который со мной разговаривал очень ласково, пока мы шли от калитки к входной двери, с готовностью взял в руки плеть и несколько раз меня ударил ею. Мне было больно, очень больно, но с каждым ударом я все больше укреплялась в вере, что всегда буду их рабой.

Кукольщица спросила:

- Поняла, кто ты?

- Да, – ответила я.

Так я обрела нового мужа, не успев оплакать прежнего. Как они этого добились, не знаю, но ни одной секунды просветления у меня не наступало, я находилась, будто под стеклянным колпаком, дышала спертым сладковатым воздухом подземного будуара, в котором меня поселили. Там было очень красиво, хоть и не было окон. Их роль выполняли муляжи, подсвеченные лампами дневного света. Обтянутые дорогим шелком стены были заставлены шикарной  мебелью белого цвета, украшенной золотом и зеркалами. Дорогие картины, повсюду невесомый шелк занавесей и бархат балдахинов над широкой царственной кроватью были разительной противоположностью той спартанской бедности, которую кукольщица демонстрировала в своих наземных помещениях.

Новая моя свекровь каждый день учила меня уму-разуму. Я должна была снимать обувь мужу, мыть ему ноги, убирать, стирать, варить. Навещать родителей и дочку они мне запретили, да я и не хотела. Стоило мне выйти во двор, подойти поближе к калитке, как мне начинало казаться, что на моей шее затягивается невидимая петля, что еще чуть-чуть и мне уже никто не сможет помочь – я задыхалась. Вечерами я расчесывала свекрови волосы и пела песни, которые мне велели петь.

Раз в 12 дней она меня парила в бане и умывала. А однажды сказала, что было это в последний раз.

- Ты у меня, голуба, белу рыбу съела. Молчать будешь, радоваться каждому моему ласковому слову, как собака. – И засмеялась.

Не скажу, что у меня не появлялось противоречивых мыслей, но приходили они очень и очень редко, да и то, как у испуганного ребенка.

Вспоминая сейчас, я понимаю, что была безмерно счастлива. Сергей не выходил у меня из головы, он виделся мне неотразимо красивым, даже горб и кривые зубы заставляли меня млеть от страсти к нему. О бедном несчастном Володе, погибшем из-за меня, как я теперь понимаю, я тогда совсем не вспоминала. Мысли мои двадцать четыре часа в сутки вращались вокруг Сергея и только Сергея. Засыпая, я видела его во сне. Но он стал ко мне относиться совсем по-другому, пресытился, видно. Что ему моя красота и покорность? Даже самый вкусный торт, если есть его каждый день, опротивеет и захочется черного, кислого хлебца.

Прижимаясь к нему, я все чаще спрашивала: отчего не целуешь, не бьешь меня, разлюбил, что ли? А надо сказать, была у него  такая слабость – побить меня, власть почувствовать, а потом приласкать. На мои слезы, если такие бывали, свекровь говорила, что надо терпеть, на то он и мужик.

Она от меня  уже давно ничего не скрывала. Несмотря на ожог на ноге, по вечерам, варила зелье и доверяла мне за ним приглядывать во дворе, чтобы под утро, вернувшись со своих кошачьих прогулок, иметь возможность пить и пить его, пока не превратится из кошки в старуху. Одновременно я понимала, что надоела Сергею, что нашел он себе другую несчастную для своих любовных утех, что старуха, превращаясь в кошку, убегает, чтобы помочь снова любимому сыночку.