Куклы

Часть 8

Но Эмма мне не ответила. Не успела. Воздух вокруг нас внезапно сгустился, стал голубоватым, и это особенно странно, потому что солнце клонилось к закату и светило не только ярким, но и красным светом. Я еще успела подумать, что завтра, видимо, будет ветер.

Кроме того, что воздух вокруг стал плотным, тяжелым, шевелиться в нем с каждой минутой  было труднее и труднее, перед нашими глазами, будто мушки полетели, как бывает, когда с утомленными, усталыми глазами выйдешь из комнаты на яркое солнце.

 Говорить мы уже не могли. Шевелиться не могли. Остолбенели.

Мысль стучала в мозгу: «Я не поддамся! Не сдамся! Кто же это творит? Ведь колдунья умерла?! Неужели сынок все это тоже умеет? Но где он? Где?»

Флейта смолкла. Кукла с озабоченным видом встала на ножки, спрыгнула на дорожку и мелкими шажочками направилась вниз по тропинке к выходу, но за кладбищенскую ограду не вышла, а повернула к домику сторожа.

Нас с Эммой сжатый воздух нес, будто в коконе вслед за куклой.

- Смотри, смотри, заводная кукла, - услышала я чей-то посторонний голос.

- А я сослепу подумала, что это кошка. Для куклы что-то уж очень быстро она бегает, - ответила первой другая женщина.

- Да, кукла это, кукла, я хорошо рассмотрела. Вон следом идут женщины, это, должно быть, их игрушка, они ее и запустили.

- Ты подумай, до чего же наука дошла! Двадцать первый век, что тут попишешь. Давай спросим, интересно же.

И, обращаясь к нам:

- Скажите, это ваша кукла?

Мы молчали. Не могли говорить. На наших губах висел колдовской замок. Не могли повернуть к прохожим голову, не могли отрицательно помахать рукой, чтобы они поняли, что не кукла принадлежит нам, а мы, увы, принадлежим этой кукле в монашеском одеянии.

Под дверью сторожки была большая щель и в эту щель по-пластунски вползла кукла. Мы остановились, как вкопанные.

Всякая скованность у меня исчезла, я почувствовала себя свободной, хотя меня довольно сильно подташнивало, и было полное ощущение глубокого похмелья. Ноги и руки плохо слушались, однако соображать-то я могла, поэтому схватила за руку Эмму, которая стояла потерянная, крутила головой туда-сюда, не замечая, что уронила на порожек сторожки рассыпавшийся букет цветов, которой она принесла для покойного мужа.

- Только бы не оглянуться, - говорила я Эмме, волоча ее за руку к выходу из кладбищенских ворот. И не оглядывалась до самого перекрестка, а вот тут уже не удержалась, посмотрела: возле ворот кладбища стоял и смотрел нам вслед горбун, сын кукольщицы-колдуньи.

Мы побежали. За нами никто не гнался, но страх, переворачивающий все в наших душах, неизбывный страх, гнал нас прочь, прочь, подальше от этой непонятной, необъяснимой опасности.

- Ты видишь, Галя, что ждало меня в городе, понимаешь теперь, почему я боялась вернуться? – спросила меня Эмма, когда мы возвратились домой и рассказали Саше, что с нами приключилось на кладбище. Понимать-то я понимала, да не знала, что сказать.

- Во всем виноват я, - объявил, выслушав нас, Саша. – Я не должен был отпускать вас одних. Уверен, что будь там с вами я, этот маньяк поостерегся бы. Пойти, что ли, морду ему набить?!!

- Нет уж, сиди, герой. Лучше давайте в милицию заявление подадим, - предложила я.

- И что мы там напишем? Когда я из развалин выбралась, я первым делом хотела в милицию идти, там ведь недалеко, но прошла мимо, потому что не смогла подобрать слова, с помощью которых можно было бы объяснить серьезным людям, что же со мной случилось? Насильно удерживали? Били? Накидывали удавку при приближении к калитке? Внушили любовь? Сама ведь туда пришла, по своей воле. Ждала, когда побьет, ведь тогда приласкает еще нежнее. Ревновала и не хотела уходить, а когда захотела, то ушла, и никто меня не удерживал, может, потому что не видел. Так что милиция – это не для нас.

- Тогда сидите дома, и не болтайтесь без дела по улицам, пока не приедет кто-нибудь из родных Эммы, пока не заберут ее в Германию. Уж там-то, я надеюсь, она будет в безопасности, - такое резюме вынес Саша всему разговору.

Саша выписал для нас сотню суточных цыплят, и мы с Эммой возились с ними с утра до ночи, нянчились с упоением, будто с детьми, а вечером сумерничали во дворе под раскидистой грушей. Я радовалась, что младший мой сынок увлекся велосипедом, и уехал в летний спортивный лагерь на побережье Черного моря, а то я еще и за него боялась бы. Старшие дети переехали в областной центр, уже работали и жили самостоятельно. Соседи удивлялись, что я, общительная прежде, носа теперь на улицу не высуну, дома сижу безвылазно.

А мне было все равно. Родня Эммы заказывала переговоры из Германии, но мы на них не ходили – боялись и все тут. Через месяц наконец-то приехал Алексей.

Как мне хотелось посмотреть на их встречу с Эммой! Я часто представляла, что, увидев его впервые, она очень удивится, ведь он, как две капли воды, похож на ее покойного мужа, хоть и старше немного. Но наяву встреча Эммы и Алексея была куда более трогательней и романтичней, чем я себе напридумывала.

В тот памятный день изящная длинноногая Эмма в коротких шортиках и легкомысленном топике сидела, ярко освещенная лучами утреннего солнца, почти на самой верхушке груши.