Кумиры всегда разбивают сердце, или что такое гордость

Размер шрифта: - +

Глава 3.

    В доме семьи Валейни я жил уже почти две недели. Удивительное место, такое же, как и его хозяева!
   Как выяснилось, родители Артура и Офелии (так они позволили мне себя называть) умерли много лет назад. Отца Артур не знал вообще. Мать же умерла от какой-то неизлечимой болезни почти десять лет назад. Мне было очень жаль их, я прекрасно понимал то, что они чувствовали, их боль, их одиночество. Должно быть, именно поэтому они столь тепло и радушно приняли меня. Их дом казался мне роднее, чем тот, в котором я родился.
    Дом их был не в лучшем состоянии. Старые, пожелтевшие обои отходили от стен почти во всех комнатах. Деревянный пол и лестницы скрипели. В доме не было ни малейшего намека на порядок. Все вещи лежали кучами в углах или же на креслах, стульях. Повсюду кипы исписанных бумаг, блокноты, разорванные тетради, пустые бутылки. Сначала я был поражен тем, как спокойно они относились к такому беспорядку, я не мог понять, как здесь можно было вообще что-либо найти, но со временем я привык, привык находить что-либо нужное в куче хлама, под складками брошенных, где попало, платьев Офелии и панталон Артура. Я привык и к тому, что в доме почти не было прислуги, все приходилось делать самому. Из всех слуг за все время пребывания в доме я встретил лишь кухарку и прачку, и более никого. Повсюду царили пыль и грязь. Я всегда спокойно относился к подобному. Так я думал до тех пор, пока не оказался в этом беспорядке. При хозяевах я, разумеется, не подавал виду, что меня что-либо не устраивает, однако в своей комнате я прибирался, как мог. Сметал пыль со всех полок чулком, застилал каждое утро кровать . Удивительно, как оказалось, я – единственный, кто делал это в доме! Ни Артур, ни Офелия никогда не заправляли кровати, их, казалось, вообще не волновало то, в каком состоянии находится их жилище! Как, впрочем, и их домашний внешний вид. Я никогда не был сторонником того, как некоторые люди прихорашиваются, будучи дома, будучи в кругу семьи, я никогда не понимал, зачем моя тетя, как многие родственницы, что довольно часто гостили в нашем с отцом доме, надевали самые дорогие платья к завтраку и просыпались на три часа раньше, чтобы уложить красиво волосы. Но то, как вели себя Валейни, я не мог понять еще больше. Черт с ним, с Артуром, но Офелия, Офелия! Эта роскошная женщина, самая красивая из всех, кого я видел! Разумеется, то, что она ходила по дому в одной и той же ночной рубашке и шелковом, засаленном халате, ничуть не портило ее красоты, отнюдь это даже придавало ей некоторый шарм и… и делало ее еще более особенной, как и то, что она не расчесывала волосы и не умывалась по утрам. В этом доме так было не принято. Они не стеснялись того, какие они есть. Артура однажды я вообще видел выходящим из гостевой комнаты совершенно голым и изрядно пьяным. Как оказалось, он проиграл все деньги, что были выданы сестрой, и последней его ставкой была его одежда, сшитая на заказ. Что же, после того случая меня было сложно чем-либо удивить. Я привык к их семье, к их быту, к их жизни и я был благодарен, что они приняли меня и ничуть не стеснялись.
     Мы много времени проводили вместе. В свете, как ни трудно догадаться, Валейни появлялись не часто. Большую часть времени они проводили дома, в единственном месте, где они могли быть самими собой, не стесняться своих тел и своей жизни. Артур, правда, довольно часто отъезжал со своими друзьями в различные заведения для увеселения, где пил до самого утра и возвращался домой чаще всего без одежды и с пустыми карманами. Офелия же вообще редко куда-либо выходила. Большую часть времени она проводила в своем кабинете за работой. Кабинет ее заслуживает отдельного описания. Исписанных листов и клочков бумаги и раскрытых книг было столько в этой комнате, что местами не было возможности рассмотреть цвет обои или же досок пола. Писательство, как оказалось, давалось этой гениальной женщине нелегко. Она рвала листы, била посуду, кричала, когда у нее что-либо не получалось или же выходило не так, как она хотела. Ее злил каждый посторонний шум, каждый скрип, она буквально зверела, стоило ей показаться на глаза во время работы или же просто чихнуть, находясь в комнате этажом ниже. Когда Офелия погружалась в работу, все жители дома, которых, как говорилось, было немного, старались покинуть это место на безопасное расстояние. Артур уезжал в город к своим дружкам или же просто спускался в погреб, откуда звон бутылок и храп не доносились до второго этажа, на котором находился кабинет Офелии, и пил там в одиночестве. Слуги, которых было так мало в этом доме, предпочитали просто выходить во двор и наблюдать за мечущийся тенью в халате в окне, в ожидании , когда бес сочинительства покинет их хозяйку. Я же, за неимением места, куда можно было отъехать, оставался в своей комнате, находящейся, кстати, лишь на расстоянии коридора от кабинета моей музы. Я ложился на кровать и не шевелился до тех пор, пока крики, ругательства и шелест рвущейся бумаги не прекращались. Когда все наконец стихало , я подавал знак стоящим на улице слугам и все возвращались в дом, наполняя его привычной жизнью. Удивительно, но к подобному уже давно привыкли, я привык ко всем традициям и обычаям дома Валейни так быстро, как будто бы я жил в их доме с самого рождения. Традиций у их семьи, кстати, было не так уж и много. К примеру, по субботам на завтрак всегда были блинчики, а во вторник на ужин– жареный цыпленок. Не знаю, откуда это традиции берут начало и к чему они были вообще, но мне нравилось завтракать блинчиками. Но любимой и, кстати, последней известной мне традицией было, разумеется, завершение каждого дня посиделками у камина. Каждый вечер, часов эдак в одиннадцать , мы собирались у камина и играли в карты, в шахматы, в шашки, рассказывали, как у какого прошел день, сплетничали, обсуждали самую глупейшую в мире чепуху. Эти посиделки были частью их жизни, их и… и моей.
    Эти вечера у камина были для меня всем. Что бы ни произошло со мной днем, все проблемы забывались у этого камина, в компании самых близких мне людей. Я мог говорить с ними, мог слушать самые смешные истории, которые я когда-либо слышал от Артура. Удивительно, какими разными они были! То, насколько депрессивна и равнодушна почти ко всему была Офелия, настолько был весел и добродушен Артур! Они, казалось, были полными противоположностями друг друга, однако это ничуть не умаляло их любовь и понимание. Они могли болтать о полной чепухе, о всяких странностях и глупостях, несмотря на свой возраст. У камина они, казалось, становились детьми, они играли в карты, оглядываясь на каждый скрип, как будто бы боясь, что матушка застанет их за азартными играми. У камина они становились самими собой, и они позволяли мне смотреть на них, познавать их.
    Я так и не понял, что меня так привлекало в ней. Ее белоснежная кожа, вытянутая тонкая шея, крохотные ладошки с длинными тонкими пальцами, выдающими ее аристократические корни, делали ее похожей на фарфоровую куклу. Но ее умные, холодные зеленые глаза, еле заметные морщинки на лбу выдавали ее сильный характер зрелого, уже уставшего от жизни человека. Не знаю, что именно такое до боли знакомое и чарующее было в этих темно-зеленых, полных отблесков языков яркого пламени в камине глазах, но она была так прекрасна! Я мог смотреть на нее часами, не отрывая глаз, и никто этого даже не замечал. Артур и Офелия были так увлечены игрой и беседой, что не обращали на меня почти внимания. Я участвовал в их разговоре, играл с ними в карты, но все мои мысли были лишь о ней, и о ее красоте.
    Не помню, как в тот вечер речь зашла об именах, но я не мог упустить возможность и не спросить, то, что так давно меня интересовало:
– А почему вас так зовут?
– В каком смысле?– наиграно поднял бровь Артур.
– Ну, ваши имена… они такие длинные и… странные.
– Все равно не понимаю, о чем ты!
– Брось, Артур, ты прекрасно понимаешь, о чем он говорит,– лениво упрекнула брата Офелия,– не паясничай.
– Я понимаю, о чем он, но не понимаю, чем они «странны». Что странного в том, что у нас по четыре имени? Разве это не нормально?
– Нет, нет, это нормально,– начал я, оправдываясь, – мне просто стало любопытно, почему их именно четыре. Я не хотел вас оскорбить.
    Должно быть, я выглядел нелепо, прося прощения за непонятую шутку и наигранную обиду. Артур-Гамлет-Фердинанд-Младший счел мою нелепость весьма забавной, ибо он, не сдержав смех, расхохотался. Офелия же лишь слегка усмехнулась и, сжалившись надо мной, объяснила:
– У нас по четыре имени просто потому, что наши родители не смогли выбрать. Отец обожал Шекспира, и поэтому желал назвать меня Офелией, мать хотела назвать меня в честь моей тетушки Розмари или же бабушки Шарлотты. И, устав спорить, решили дать все три имени. Все предельно просто, Рене.
– А как же Женевьева? Это тоже в честь одной из твоих родственниц?
– Нет, это имя нравилось им обоим, и они решили дать мне его четвертым.
    Я хотел было спросить, отчего же они не назвали ее Женевьевой, если обоим родителям оно так сильно нравилось, но решил, что, задав этот вопрос, я покажусь еще глупее.
    Что же, я узнал, почему так звали Офелию, но я до сих пор не мог понять, откуда в имени Артура взялась частица «Младший». Ведь если это всего лишь набор имен, между которыми родители не смогли сделать выбор, то почему он «Младший». Я не удержался и спросил.
– Это в честь моего брата,– спокойно ответил Артур,– Артура-Гамлета-Фердинанда.
– А что же с ним стало?
    Не успел я договорить, как сразу же пожалел об этом. Боже, как бестактно! Ведь я мог сам догадаться, что, если второму сыну дают такое же имя, как у старшего, то тот, скорее всего, мертв. Боже, как глупо и бестактно!
– Я уронила его,– после долгого молчания прошептала Офелия, кривя дрожащие губы.– Да, я уронила его. Бедняжка.…Тогда был его первый день рождения. Мама устроила настоящее торжество, пригласила стольких гостей, слуги украсили дом цветами, повара приготовили две дюжины блюд. Ни один праздник в нашем доме не отмечался в нашем доме с таки размахом, с такой роскошью. Но ведь это был первый день рождения единственного сына! Долгожданного сына…. Мой день рождения вообще никогда не отмечали, я даже не уверена, что знаю, когда он. Лишь однажды мать вынесла мне какой-то старый красный бант, что нашла на чердаке. И все…. За всю жизнь!.. Но его день рождения был для всех настоящим праздником. Мама приказала мне принести брата из кроватки, вынести его к гостям. Я побежала наверх, в его большую светлую комнату. Ему в тот день все не сиделось, он бил своими маленькими кулачками по полу, по стенкам кроватки, он дергал меня за волосы, когда я несла его, и все кричал, все кричал. Ему нравилось бить меня своей маленькой пяточкой прямо в живот. Мне было не больно, нет, но это меня злило… очень злило. И после одного такого удара, когда мы уже спускались по лестнице, я вытянула руки с ним, желая посмотреть в его маленькие ничего не понимающие глазки, и я сказала ему тогда: «Нельзя так делать, малыш, мне больно», а он ударил меня по руке своим маленьким кулачком и снова начал дергаться и кричать. «Ты очень плохой мальчик» – последние мои слова, что он услышал. Он выскользнул у меня из рук… упал вниз, разбив свою маленькую головку о ступени. Бедняжка….
    Я хотел верить в то, что и правда выскользнул у нее из рук, что это была случайность, но темно-зеленые глаза и застывшая на худом бледном лице ухмылка твердили обратное.
Удивительно, но узнав нечто настолько ужасное, я не перестал любить эту женщину. Узнай я подобное о другом человеке, я бы ужаснулся, я бы перестал его уважать и даже бы, наверное, начал презирать, но Офелию я, казалось, начал любить еще сильнее, теперь я не только восхищался ее умом и красотой, мне было жаль ее.
– Мать еще шесть лет со мной не разговаривала и даже не смотрела на меня,– продолжала Офелия, все так же странно ухмыляясь своим воспоминаниям и мыслям о содеяном.– Что же, не велика потеря, я никогда ее не любила. Жаль только, что она столько лет не подпускала меня к Артуру,– длинные пальцы провели по щеке брата,– мы столько лет не знали друг друга….
Мы долго молчали потом, хмуро раздавая карты. Каждый из нас думал о чем-то своем, пытаясь отвлечься от тяжелых дум и размышлений о смерти, однако все, о чем бы мы ни думали, все сводилось к этой истории, к маленькому разломленному черепу, покрасневшему от крови дереву и маленькой девочке с красным бантом, которая так странно улыбалась.



Юлиана

Отредактировано: 02.06.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться