Кусочки мозаики

Кусочки мозаики

1. Возвращение...
      
      Путник шел по дороге. Его ноги были разбиты в кровь, потому как чуни совершенно развалились еще пару дней назад, а на новую обувку не хватало денег, да, и купить, признаться было не у кого. 
     Котомка, еще не так давно под завязку наполненная снедью, болталась на спине весьма облегченной ношей. В ней лежала пара сухарей, обсыпанных рассыпавшейся по дну солью.
      Это путешествие не принесло путнику ни денег, ни славы, ни удовлетворения. Хотелось поскорее вдохнуть полной грудью воздух родных краев, напиться воды из холодного источника за околицей, прилечь на жесткой лавке, покрытой только медвежьей шкурой. А самое главное, найти крепко засевшие в память метки: сук на притолоке, виденный только при особом наклоне головы; крюк на стене дома, на который так удобно вешать натершую плечи ношу; трещину между половицами, где удобно сделать схорон... Да, мало ли, что еще...
      За этими думами как-то даже не заметилось, что наступила ночь. Стало так темно, что пальцы вытянутой вперед руки уходили в бесконечность. Луна-предательница скрылась под небесным покрывалом. Звезды последовали за своей предводительницей.
      Путник даже остановился, вдруг потеряв направление. Показалось, что это не ночь обрушилась на него, а просто глаза ослепли. Было неприятно. Закралась мысль, что оказывается, он ни только людям не доверяет, но и своим ощущениям: слуху, обонянию. 
      Но это было сиюминутно. Путнику пришло в голову, что стоит закрыть глаза, как тело само подскажет, как найти спасение от захватившей его паники. Так и получилось. Тот час пахнуло свежескошенным сеном, потянуло дымком жилья. Слух уловил бряканье колокола на погосте.
      - Скоро уже! - порадовалась душа.
      Путник пошел быстрее. Ноги перестали чувствовать боль и усталость. Даже пересохший рот наполнился вдруг слюной, смочившей гортань. Пусть дом пуст и безжизнен. И только поутру можно будет купить свежего хлеба у соседки за последний медяк. Пусть!...
      Вынырнувшая луна наконец осветила путь. Хутор был в нескольких шагах. Он был пуст и безжизненен. Над обуглившимися остовами домов еще вился дымок. Везде валялись уничтоженые предметы домашней утвари. Где-то хрипло подвывал пес. Воздух был пропитан тяжелым духом пролитой крови...
     
     
      2. Вопросы.
     
      Зачем я появилась? Могу ответить на этот вопрос сразу: потому что в отличие от многих, у меня есть конкретная цель и смысл существования, да и родилась я сразу такой, какая я есть, а не маленьким беспомощным смышленышем. 
      Мое рождение ознаменовал трескучий мороз. Где-то в звенящей тонкой дали гремели колокола. Не хотелось думать, что по кому-то. Не верилось, что сразу по мне. Звуки многократно повторились в хрустальных бокалах, струнах треснутого рояля, а навеянный образ перенесся на бумагу. Я - родилась. Моя мать посмотрела на меня оценивающе. Она явно прикидывала, какую пользу можно будет извлечь из моего существования. Это меркантильное, пусть и родственное, ощущение врезалось в мою суть подобно острому ножу.
      Отчего и почему? Новые вопросы. И я не знала ответа... Отчего даже самый родной хочет превратить нас в управляемую марионетку? Почему после приближения к себе, однажды отрывает, вырывает с корнем все привязанности, и еще хочет, чтобы мы делали все сами, а не валялись в углу сломанной куклой?
     
      Мои ответы были только досужими домыслами... Однако, я вырвалась, не дав себя приручить. Я обзавелась своими мыслями и чувствами, своей логикой, своей жизнью. Меня ничто не могло удержать. Мать прекрасно поняла это. В споре она бы проиграла. Пусть на ее стороне был опыт, но на моей - вечность. Я выскользнула из белоснежного заключения и ушла.
      
      Мой уход осветили фонарные столбы. Голубой холодный свет стелился по белокровной дороге. Мне верилось, что в дали-далекой я найду того, кто не будет требовать от меня ничего. Кто не будет искать во мне благо для себя. Кто согласен будет не завидовать и в итоге получит... Что получит? На этот вопрос я тоже не готова была ответить...
     
      Мое путешествие ознаменовалось бритвой по шее сзади. Борьба была недолгой. Некто остался лежать лицом в снегу, а я пошла дальше. Вперед-вперед... Это бесконечное путешествие. Я понимаю, что оно никогда не завершится. Отчего и почему? Потому что имя мое - ПАМЯТЬ...
     
     
      3. Три креста
     
      Ты просил нарисовать три креста на фоне заката. На крестах просил распять нас, ни в чем не виноватых. Лишь за то, что мы едины, лишь за солнце в чистых душах, понимаешь нас распяли, мир был в том - единодушен. 
      Объяснению не верю. И широкими мазками я рисую боль и солнце, и еще кого-то с краю. То ли ангел. То ли демон. Крылья - тряпками повисли. А в глазах застыли слезы, просто слезы или мысли.
      Посмотри! За что такое? За любовь? А ты смеешься. Ты ребенок предо мною. Упиваешься ты ложью! Нарисуй свое творенье. Три креста на фоне солнца. Я рисую, как умею. Ну, а ты - всегда смеешься!!!
      Ты просил нарисовать. Не рисую я, малюю. Ты хотел себя узнать. А узнал меня - другую!

4. Возвращение...

 Бывший путник, а теперь, получается погорелец, тяжело прислонился к прокопченой стене своего дома. Вот он - сук памятный. Повесил на него котомку, надеясь, что выдержит, не обломится. Провел шершавой рукой по когда-то любовно обструганным бревнам. На ладони остался черный несмываемый след.
 Показалось, что стена отозвалась, пахнула домом, приветила, значит. Вспомнила жильца.
 Где-то вдали опять затренькало на погосте. Взвыла собака, а потом оборвала вой, будто захлебнулась в тоске своей звериной. 
 Путнику показалось, что неподалеку кто-то застонал тяжко, не надеясь на помощь, а просто от боли непереносимой. Надо бы посмотреть, пока ноги держат, глаза видят, ум за разум не заходит. Вдруг живая душа еще осталась. Не потонула в горе безликом.
 Шагнул раз, шагнул два. Потом побежал, выскочил на бывшую улицу и заорал: "Есть кто живой!"
 Тишина. Похолодело сердце. Неужели обманулся. В очередной раз обманулся...

 5. Вопросы.

 Я долго шла... Ходила от дома к дому. Но меня нигде не принимали. Прогоняли, как приблудную собачонку, которой жаль кусок хлеба кинуть. Пинали, били. Иногда просто отворачивались. Говорили, что все не так. Что меня нет.

 Я хотела дарить им уроки. Но они отвергали их, эти глупые люди. Верили, что я ничему не моги их научить. Почему? Вид мой был непригляден? Казалось, что я сама слишком юна, чтобы быть учителем?

 Подчас они называли моим именем другую. Она не была свободолюбивой бродяжкой. Она чинной барышней входила в их дома. И представлялась памятью. Они холили ее и лелеяли. Давали ей лучшие кусочки их своей тарелки, клали спать на шелковые простынки.

 А я смотрела на это. И грустила. За что? Что ОНА может им дать? Самообман. Веру в свое прекрасное. Но не уроки!

 6. Три креста.
 Ты не видел серых гор, только свет, только лед. Ты прокрался, будто вор. И унес день и ночь. Краски все размешал, раздавил каблуком. Но меня ты проспал. Я ушла, как твой сон. Я была на кресте, на челе был мой грех. Ты меня распинал, а просил - лишь утех. Руки жал, целовал, а вбивал глубже кол. Ты сомнений не знал. Ты был честен и зол.

7. Возвращение.

 Тишина бывает разной. После гомона голосов на рабочей страде – благодатной. Прикроешь глаза, вслушаешься. Ни звука. А сердце радуется – работа сделана, мышцы гудят устало, но на душе – лад и покой.
 После сечи – тишина сродни набату. Мертвое поле по правую руку, мертвое – по левую. Клочья травы и кости разрубленные. Вот он еще поутру смеялся над твоей шуткой. Этот – намедни глотка вина пожалел, сам все выдул, шельма, а теперь лежит. И не упитый – убитый. Оглянешься по сторонам – душа холодеет. Ждешь звука какого, чтоб увериться, что сам живой.
 Путник присел на корточки. Порылся пальцами в пыли. Наткнулся на что-то, присмотрелся – наперсток серебряный. Обронила нерадивая баба. Жива ли сама еще? В плену-то, небось, шить не придется…
 Убрал находку за пояс. Поднялся медленно, по стариковски. Еще раз прислушался. Но кроме тяжелого тока крови в ушах – ничего не услышал. Даже собака перестала выть. Отчаялась.
 «Куть-куть!» - позвал без надежды. «Иди ко мне!»
 Собственный голос прозвучал слишком громко. Будто отразился эхом от недавних стен, разнесся ветром во все стороны, и бумерангом вернулся обратно.
 А потом страшно стало от вновь подступившей тишины.
 И почти не верилось, что на другом конце дороги возник дворовый некогда пес. Подволакивая заднюю лапу, вышел бесшумно, как призрак. Встал, недоверчиво глядя на человека. Опаленная шерсть не грела зверюгу. Он содрогался мелкой дрожью, и еле стоял. А потом вообще лег…

 8. Вопросы.

 Я не раз пыталась убить ее, нахально пытающуюся присвоить мое имя. Вырывала ей клочья волос, выцарапывала глаза бесстыжие. А она только смеялась безумно. И шла со своими ранами, как доказательствами против меня самой.

 Кого пожалеют? Того кто прав, но жесток? Или того, кто пострадал от правого? 

 Она ведь умела, могла защититься. Почему не делала это? Нет, умывалась ложью, и наутро вставала вновь холеной и упитанной. Мне на пути.

 У меня же не было силы. Прикорнуть бы где. Согласиться на чужие условия, поесть впрок, одеться побогаче. Но что-то внутри меня не давало мне предать свое нутро. Говорило, что это не сейчас я умираю. Умру лишь тогда, когда сдамся!

 Права ли?

 9. Три креста.

 Я шагну за грань, за ночь. Начерчу меж нами мир. Ты устал от наших сеч, стал ты стар и ревнив. Ты хотел объять мечту, целиком, взять на кол. Но не нашу, не ту. Ты был зол!
 Я всю гладкость ствола без остатка приму. Ты лишь прячешь глаза. Ты меня обманул. Обещая лишь рай – подарил вечный ад. Я прощу… То не ты. Это крест виноват!

10. Возвращение.

 Путник осторожно погладил пса. Тот поднял кудлатую голову, глаза в глаза посмотрел на человека, потом лизнул пальцы сухим языком.
 "Обидели тебя?" - шепнул путник. "Прости, брат, за нас. Дай-ка, лапу гляну".
 Умело ощупал кости. Потом встал во весь рост и огляделся. Подобрал три прутика поровнее. С одного содрал кору. Приладил прутики к лапе.
 "Только так помочь могу" - пояснил скупо, но псу и этого было достаточно. Он верил этому человеку с незнакомым запахом. Хотя... Что-то было родное. Отдаленная нотка. Капля крови, растворенная в жилах. Исконный, родовой запах.
 Пес замахал хвостом. Поднялся с земли и ткнулся мордой в руки.
 И опять среди тишины стон. Собака дернулась, повела мордой.
 "Не чудится!"
 Путник пошел на звук, пес заковылял рядом. Миновав спаленную хату, двор, прямо посреди которого высился колодезный журавль, подошли к густому бурьяну. Но в нем никто не схоронился. Надежда таяла как весенний снег на пригорке. 
 Человек устало махнул рукой и поворошил зверя по холке. Сдаваться не хотелось. Но и поиски не задались.
 Однако, пес, переминаясь на одном месте, показывал мордой, что надо бы вернуться. Нечаянный хозяин не понимал. Тогда зверь прихватил зубами штанину и потянул. Назад. К колодцу.
 Путник глянул вниз и сначала отпрянул: такой ненавистью зыркнули на него оттуда огромные глаза. Каким чудом притулилось щуплое тельце на каменном выступе? Как смогло удержаться, не соскользнуть в ледяную воду?
 "Потравленная, небось" - мелькнула бессвязная мысль. А взор путника тем временем быстро ощупывал двор в поисках цепи или веревки.
 "Ты погоди! Я мигом!" - крикнул в колодец, надеясь, что еще хватит времени, и не соскользнут пальцы по осклизлым камням...

 11. Вопросы.

 Я прошла и нахально села за накрытый не для меня стол. Налила себе вина и выпила залпом. Потом принялась есть. Нарочито шумно.

 Но они только отводили взгляд. Будто меня не видели. Суматошно закончили свой обед и разошлись каждый по своим углам. Давно ставшие чужими друг другу. Живущие вместе больше по привычке, чем по необходимости.

 Я разворошила угли в камине, всколыхнула забытые воспоминания, подняла вверх седую золу, так, чтобы  она разлетелась как можно дальше. Зачем? Плевала на законы гостеприимства? Нет. Просто обращала на себя внимание.

 Я видела ясно, что им надо многое рассказать друг другу. Тогда есть шанс, что...
 Но она лишь отошла к окну и открыла форточку. А он схватил пачку сигарет и шмыгнул в дверь. Неужели поздно? Не вернуть ничего, даже искренне признавшись, отторгнув ложь, как пошлый атавизм?

 12. Три креста.

 Ты рассек полотно. Растерзал на куски. Обнажил где-то дно. И кресты. Полоснул ты ножом. Яд полился, как свет. Ты меня там искал, где меня больше нет!
 Три креста на заре. Средь багровых небес. Это рухнувший мир позабытых невест. Ложь. Сомненье. И боль. Не мои. Не к тебе. Я приду за тобой. Но, прости, не теперь!

13. Возвращение.

В повешенной на сохранившемся суку котомке нашлась собственноручно свитая путником пеньковая веревка. Он надеялся, что она вполне выдержит вес человеческого тела. 
Свиснув псу, который приковылял следом за новым хозяином, поспешил к колодцу.
- Лови, - бросил конец, промахнулся, подтянул, кинул еще.
Но обладатель ненавидящих глаз не спешил принимать помощь.
- Ну, давай же! Пальцы устанут, вытянуть не смогу! - путник злился на бессилие и свое косноязычие, никогда не умел людей уговаривать, видимо, и учиться поздно.
Было невероятно страшно вновь остаться одному. Почему-то закралась мысль, что если тот из колодца отцепится, придется нырять самому, а двоим - не выбраться, не поможет и четвероногий знакомец.
Но руки ощутили натяжение. Сделав упор поплотнее, начал тянуть. Тяжело. Но не тяжелее, чем брести в ночи, одному, без исхода.
Наконец, показалось худое тело в лохмотьях. Перевалилось через край и прямо рухнуло к подножью, съежившись по звериному.
- Не боись, - протянул руку, - не трону. Говорить-то можешь? Или колодезник язык урвал за гостеприимство?
Спасенный глянул из-под длинной черной челки и глухо проворчал:
- Могу.

14. Вопросы.

Я разочаровалась. Устало села на паперти, завернувшись в гнилые обноски былого самомнения. Мой язык сковала сухость неприятия. Мои мысли бились пойманными птицами. Мои руки не могли найти покоя, перебирая нити человеческих судеб, перепутанных надуманностью и ложью.

Мимо меня проходили чужие жизни. Однажды скользнула мать, глянув мельком и не узнав свое воспетое дитя. Мне подумалось, что и она в этой паутине вечного обмана.

Стало жаль. Я поднялась ей вслед. Крикнула громко. Мать замерла. Оглянулась. На ее ресницах дрожали две слезинки. От жалости? Или ветра?

А потом просто растворилась в небытие. Как? Почему?

15. Три креста.

Рисовал на холсте. Три креста на холме. И по небу закат. Или может рассвет? Вспоминал обо мне. И поверил душе. Если знал. Если мог.
Рисовал широко. Все мазки, будто крик. А потом головой к той картине приник. На лице - три креста. И рассвет - будто кровь. Вновь. Только боль!

16. Возвращение.

Путник заскочил в дом, один из немногих оставшихся. Сбил ударом заглушку с сундука, порылся в чьем-то осиротевшем приданом. Достал рубаху с вышивкой по вороту и подолу - жива ли умелица? Штанов не было. Схватил, что нашел, и бегом к черноволосому - не ровен час застынет на ветру.
- Скидывай свою одежонку что ль, - предложил от чистого сердца и не обратил внимания, как сузились зрачки в мимолетном гневе, как кровь кинулась к лицу.
- Да, пошел ты! - спасенный только свернулся поплотнее в комочек, и отвернулся от кинутой рубахи.
- Переодевайся, говорю! - не отставал уже упрямо. - Застудишься, где я тебе лекаря найду? Да, и нашел бы - гол, как сокол, все одно расплатиться нечем.
Черноволосый недоверчиво глянул, дотянулся рукой до рубахи, подтянул ее поближе к себе.
- Чернава ее к свадьбе вышивала, - донеслось тихое.
- Коли жива - еще вышьет, - подбодрил, как мог. - А тебе сейчас нужнее. Штанов вот не нашел.
Найденыш вдруг рассмеялся непонятно чему. Путник подумал уж было, что колодезник не язык, так рассудок прихватил, но черноволосый резко вскочил на ноги.
- Отвернись уж!
- Чего это?
- А того, - добавил сухо. - Не штаны мне надобны. Мог бы и сарафан прихватить - девка я. 

17. Вопросы.

Я стала мягче. Смиренно принимала любые трудности. Ждала новых. В бунтарстве своем я не нашла истины. В равнодушии - тоже. Крайней степени отчаяния так и не достигла. Две слезинки моей матери помогли.

Дивилась на людей. За правду они готовы были умереть и убить. За правду они получали медали и могилы. За правду рушили и строили. Но шутка-то в том была, что правда у них своя была. Каждый перевирал истину другого. Я смеялась над изворотливостью. Но спорить не хотела.

Я видела уродливую рожу одной сестрицы, благостный взгляд другой. Они были все разными, но настоящей-то была лишь я. Сестрицы делали вид, что меня не видят. Порой выталкивали брезгливо из своего жилища, порой виновато совали в руку краюху и выпроваживали-выпроваживали...

18. Три креста.

Вымыл кисти водой. Спиртом раны протер. Проиграл ты свой бой, но остался живой. Холст свернул и убрал. С глаз подальше, долой. Ждал, что я появлюсь, как обычно, домой.
Заглянул в небеса. Поискал в облаках. Не нашел и застыл: сон-не сон, крах-не крах. Ты поверил крестам. Ты поверил в их ложь. Ты поверил словам, что меня не найдешь.

19. Возвращение.

Путник уселся поодаль. Теребил холку пса, который от удовольствия вывалил розовый язык и щурился карими глазами. Нечаянный хозяин был ласков, лапу, вон, подлечил. 
- Имя-то у тебя есть? - она подошла почти неслышно, села рядом.
- Дорогой кличут, - отозвался тихо.
- Дорогой, значит, - усмехнулась едва, - ну, а меня Ягодой.
- Почто в колодец кинулась-то? Ворога испужалась, Ягода?
- От замужа кинулась, - призналась нехотя. - Сваты должны были поутру приехать, мы их ждали, ворота не закрывали. А я..., - она покусала губы, подбирая слова, - не люб жених мне был... Переоделась в братово, да и схоронилась в колодец. 
- Вовремя схоронилась, видать, - покачал головой, гадая, чья эта Ягода такая выросла на диком поле. 
- Вовремя, - прошептала, глядя куда-то в сторону. - Они первым делом отраву в колодец кинули. Вот, - она вложила в руку Дороге тряпицу, - поймала на излете... 
Она рассказывала долго. Как слышала вой и крики. Как чувствовала гарь. Как обмирала от ужаса. Как едва не померла, когда наступила тишина. Как боялась, что все из-за нее...
- Думаешь, сваты твои? Чем же не угодили вы им? Из-за глупой девки войну начинать, - недоверчиво хмыкнул, разглядывая мешочек с потравой. - Смотри, вязь вышита. Вроде как метка. Знаешь чья?
Ягода покачала головой, вглядевшись.
Дорога понюхал порошок, запах был резким и едким, тут же зачесалось в носу.
- Хорошо, что воду спасла. Потому и колодезник тебе помог, видимо.
- Тут у нас ключи везде бьют. Отрава быстро бы разошлась по земле. А ты кто таков, почто тут оказался? - вскинулась вдруг.
Помотал головой, рукой махнул.
- Сиди уж. Не пришлый я. Возвращенец. Думал, осяду, наконец. А тут - дым, гарь, разорение... Да, ты, Ягода.

20. Вопросы.

Я вспоминала. Я ворошила угли своей памяти, в надежде найти что-то еще целое. Но они только подергивались дымкой, загорались алым и гасли. Я уже сама начинала сомневаться, то ли было, что я знаю. Может и не права я? Может зря все?

И не стоит ломиться в каждую дверь, кричать благим... Не нужно это все. Для иного чистая память, готова ядом обернуться, для другого - золотом обманным. 

Задрала голову к небесам. Хватит! Слышите! Правда - не правда! Пока не спорите, я жива! Жива!

21. Три креста.

Ты пришел на поклон. Ты смиренно затих. Ты с крестов поснимал, все что мог донести. Разрубив топором гордиевы узлы, ждал решенья небес, ждал решений моих. На руках, будто кровь, красной охры мазки. Ты кричал, что порвал на куски все холсты.
Мне не надобно жертв. Забери три креста. Я пришла за тобой, целовала в уста, обнимала дождем, солнцем жгла нашу боль... Мы остались вдвоем, и с голодной душой.

22. Возвращение.

Они шли по дороге: пес, Дорога да Ягода. Не разбирались особо - куда. Ноги доведут. Главное, найти. Должок вернуть: наперсток там, рубаху Чернаве. Дом можно и потом отстроить, было бы умение. И жениху обиженному вину принести, дождется уж. А вот в селе мертвом ночевать негоже... Не по чести. Не по людски.



Екатерина Горбунова

#43094 в Фэнтези
#7171 в Мистика/Ужасы

В тексте есть: магия, тайны

Отредактировано: 10.05.2016

Добавить в библиотеку


Пожаловаться